Гиперборея. Исторические корни русского народа (часть 4)

Социальное бытие Гипербореи начинается с эпохи матриархата. По существу вся человеческая история и предыстория начинались с поклонения женскому началу и женскому естеству. Прежде всего это относится к процессам воспроизводства себе подобных, где главную роль играет женщина, которой на роду написано быть матерью.

ЧАСТЬ 4
ЦАРСТВО ЖЕНЩИН

Социальное бытие Гипербореи начинается с эпохи матриархата. По существу вся человеческая история и предыстория начинались с поклонения женскому началу и женскому естеству. Прежде всего это относится к процессам воспроизводства себе подобных, где главную роль играет женщина, которой на роду написано быть матерью. Недаром на языке североамериканских индейцев навахо земля называется naestsan, что дословно переводится как «опрокинутая на спину» (то есть «приготовившаяся к соитию женщина»). При этом, по представлениям индейцев, у Матери-Земли существует четыре чрева, в самом глубоком из них когда-то произошли и изначально жили люди.

В основе оргиастических культов, распространенных по всей земле, лежали таинства оплодотворения, зачатия и родов. А объектами поклонения, жертвоприношения и соблюдения подчас достаточно жестоких ритуалов неизбежно становились природные и рукотворные феномены, выражающие женское естество: пещеры, ущелья, озера, колодцы, венки, кольца и пр. Так сложился культ Великой богини, распространенный по всему миру во все времена и у всех древних народов. Его корни уходят к самым истокам человечества. Свидетельства тому – многочисленные статуэтки древних богинь и изображения женского естества, которые найдены практически на всех континентах Земли. Исторический же период, соответствующий вечному символу и продлившийся несколько тысячелетий, как уже неоднократно подчеркивалось, получил название матриархата.

С функцией жизненности и плодоношения земли сопрягались не только представления о соитии и деторождении, не только основные моменты ежегодного земледельческого цикла, но и добыча руды, и процесс выплавки из нее металла. Мирча Элиаде, досконально исследовавший историю этого вопроса, пришел к таким выводам:

«Такие концепции чрезвычайно древние. Шахты, подобно устьям рек, приравнивались к лону Матери-Земли. На вавилонском языке термин pu означает как «исток реки», так и «влагалище»; на египетском – слово bi означает как «влагалище», так и «штольня шахты»; на шумерском buru также означает «влагалище» и «река». Вероятно, руды, добываемые из шахты, приравнивались к зародышам. Вавилонское слово an-kubu некоторыми авторами переводится как «эмбрион», а другими – «выкидыш». Во всяком случае имеется скрытая симметрия между металлургией и деторождением. Жертвоприношение, иногда выполняемое перед плавильным горном, напоминало родовспомогательное жертвоприношение. Горн приравнивался к лону, именно там «зародышевые руды» должны были завершить свой рост и проделать это за значительно более короткий промежуток времени, чем тот, который потребовался бы, если бы они оставались скрытыми под землей. Металлургический процесс, во многом подобный сельскохозяйственному труду – и в такой же мере подразумевающий плодородие Матери-Земли, – в конце концов, вызвал в человеке чувство уверенности и даже гордости: человек чувствовал, что может сотрудничать с Природой в ее работе, что он способен ускорить процесс роста, происходящий во чреве Земли. Человек понуждает и ускоряет ритм этих медленных глубинных созреваний в некотором смысле, он занимает место Времени».

Древние этносы видели в космическо-небесных силах первоисточник сексуальной энергии – мужской и женской. Так, согласно греческой мифологии, основы которой прапредки эллинов принесли с Севера, одной из главных первопотенций мироздания выступает всепронизывающий Эрос, «прекраснейший из всех вечных Богов»:

Сладкоистомный – у всех он
Богов и людей земнородных
Душу в груди покоряет и всех рассужденья лишает.

Гесиод. Теогония. 121–122

Эрос первичен по отношению ко всему живому и неживому. Он появился во Вселенной задолго до небожителей и людей. Его рождение из первозданного Хаоса и Мрака вдохновенно описано античными поэтами:

...И вот из яйца появился
Эрос сладострастный.
Он явился в сверкании крыл золотых,
Легконогому ветру подобный.
...Все смешала Любовь.

Аристофан. Птицы. 696–699

Изначально-неуничтожимая сексуальная энергия, разлитая во Вселенной, отдельными порциями черпается индивидами, превращаясь в то неодолимое, объективно-бессознательное влечение, которому уже в наше время было дано название либидо. Однако индивидуальная любовь приходит и уходит, а Эрос продолжает царствовать – он вечен, он неуничтожим. И доминирует в нем женское начало, то, которое в тантризме получило наименование шакти (женская сексуальная энергия – по имени супруги Шивы Шакти). Естественно, в неразрывной гармонии с началом мужским.

По древнеиндийским мифологическим воззрениям, носительницей космической эротической энергии выступала Утренняя Заря – Ушас, супруга самого Неба, рожавшая, подобно птице, сносящей яйцо, Солнце и тотчас же вступавшая с ним в кровосмесительный брак. Ушас – одновременно и мать, и жена Солнца-Сурьи. Такой вот космический инцест, присущий, впрочем, очень многим богам Древнего мира.

* * *

На Севере у древнего божества разные имена. Наиболее известна – хотя бы по русским летописям – Злата Баба (гиперборейская Златогорка). У коренных же народов Севера матриархальный культ – отголосок глубочайшего прошлого. Большинство этносов, населяющих северные территории России в настоящее время, поселились здесь сравнительно недавно – в первом и втором тысячелетии новой эры. При этом почти у всех преобладало жесткое патриархальное мировоззрение с абсолютным культом мужчины и подчиненным положением женщины. Матриархальные отголоски в культуре и традициях этих народов сохранились в самых глубинных пластах памяти. Например, в пределах таймырских нганасан Великая богиня древности выступает в своем первозданном виде. О себе она говорит так: «Какая я женщина? Всему живому, всем червям, птицам я мать. Из моего брюха они родились».

Потрясающим мифологическим образом, восходящим к классическому прототипу Великой богини, остается праматерь Ильматар из «Калевалы». В ее имени сохранились две древнейших корневых основы из некогда единого праязыка: иль – что издревле во многих семитских языках означает «бог» (данной вокализации «божественное слово» вошло в оригинал Библии, откуда и прижившееся на Руси имя Илья); другой древнейший корень – матар – не нуждается в переводе. Известен и другой перевод: ильма – «воздух», тар – «дочь», Ильматар – «дочь воздуха». Однако в архаичном смысле Ильматар означает Богоматерь. В этой роли она и представлена в начальной руне «Калевалы» – как дочь бескрайнего воздушного пространства (неба) и одновременно мать воды, первичного океана. В безысходном одиночестве она сначала носится «средь пустынного пространства», а затем спускается вниз и плавает на просторах открытого моря. Море же вместе с буйным Ветром стали мужьями Ильматар. От этих двух отцов и родился главный герой карело-финского эпоса Вяйнямейнен после тридцатилетнего пребывания во чреве матери.

У других северных народов в образах божеств также явственно прослеживаются черты классической Великой богини. Такова самодийская Мать-Земля: у ненцев ее имя Я-небя, у селькупов – Ылэнта-кота. Обе – подлинные повелительницы людских судеб, обе определяют линию жизни каждого человека не только с момента рождения, но и даже задолго до того: они хранят нерожденные души, поочередно посылая их на кончиках лучей утреннего солнца к земным просторам. А вот у кетов (енисейских остяков) в соответствии с общемировой троичной традицией три женских божества, три Великих богини: вредоносная Хосэдем, живущая под землей или в скале (функционально она напоминает карело-финскую Лоухи и явно пришла из Древнекаменного века), живоносная Хаседбам и, наконец, лебединая Томэм – Мать Жара, олицетворяющего огонь и Солнце.

В разных обличьях предстает Великая богиня в эскимосских сказаниях. И под разными именами. Повсеместно известна она, как Седна – «Хозяйка тюленей». Но в западной Гренландии ее зовут Арнаркугсан (Старая Женщина), в восточной Гренландии – Иман-инуа (Мать моря), а канадские эскимосы величают ее Нетси-лик. Кроме того, по сообщениям этнографов и краеведов, на острове Врангеля в Северном Ледовитом океане находится природное святилище – гора, контуры которой напоминают лицо женщины. Раньше сюда в пору короткого полярного лета приплывали эскимосы-охотники, дабы поклониться и принести дары нерукотворному изваянию Великой богини. По информации бывшего директора тамошнего заповедника Бориса Владимировича Кестера, лицо женщины (по-эскимосски Дрым-Хэд) впечатляет своими размерами – около километра. Его хорошо видно со склона противоположной горы.

Отголоски древней матриархальной эпохи слышатся и в легендах Лапландии. Известная писательница, знаток лопарской мифологии и хранительница саамского фольклора – Надежда Большакова – рассказывает о Водной богине Сациен, живущей в северных реках и озерах. Она – настоящая Снежная королева: красота ее неописуема, лицо белое, волосы длинные, богиня постоянно расчесывает их, сидя на камне. Пред людьми предстает обнаженной, упорно преследует мужчин, сходится с ними для продолжения рода, а затем безжалостно топит в реках и озерах. Потомство Сациен необъятно, оно населяет все реки и озера Лапландии. Легенда наводит на мысль об амазонках, которые точно так же после соития уничтожали пленных или соблазненных мужчин.

* * *

С победой патриархата культ Великой богини еще долго продолжал существовать и процветать в рамках самых разнообразных культур. При этом сам образ и имя богини могли претерпеть значительные изменения, приспосабливаясь к новой идеологии и традициям сменявших друг друга этносов. В этой связи наиболее показательным, пожалуй, является трансформация образа и культа богини Любви. У древних шумеров она известна под именем Инанны, у вавилонян она же – Иштар, у хананян – Ашторес, у других семитских народов – Астарта, у эллинов – Афродита, у римлян – Венера. Обо всех названных богинях сохранилось множество преданий и свидетельств о достаточно жестоких ритуалах в их честь.

Достаточно показательна и колоритна безжалостная Иштар – богиня бесконтрольной и необузданной сексуальной страсти (она и изображалась обычно с задранной юбкой). В Месопотамии она так же, как и в Средиземноморье, олицетворяла Утреннюю звезду.

Среди многочисленных эпитетов Иштар – Владычица богов, Царица царей, Дева-Воительница, Яростная львица и др. Культ Иштар (а значит, и Утренней звезды) был грубо эротичным, связанным с разнузданными празднествами, их непременным условием была полная сексуальная раскованность, массовые оргии, храмовая проституция, публичное принесение в жертву девственности и самооскопление.

Образ коварной, похотливой и мстительной Иштар рисует нам одна из величайших книг всех времен и народов – «Эпос о Гильгамеше» («О все видавшем»). Здесь богиня Утренней звезды предстает во все ниспровергающей красоте женщины-соблазнительницы, чья «любовь – буре подобна, двери, пропускающей дождь и бурю, дворцу, в котором гибнут герои». Считая, что Гилъгамеш принадлежит ей по праву матриархата (здесь несомненно отзвуки эпохи владычества женщин) как всякий мужчина (даже шире – любое существо мужского рода, ибо она не брезговала и животными), Иштар безапелляционно предлагает свою любовь герою:

И владычица Иштар на него устремила очи,
Устремила очи на красоту Гильгамеша:
«Ну, Гильгамеш, отныне ты мой любовник!
Твоим вожделением я хочу насладиться.
Ты будешь мне мужем, я буду тебе женою...

Перевод Николая Гумилева

Но целомудренный герой отказывается от навязываемого счастья, ссылаясь на бесстыдную неразборчивость богини и тысячи ее жертв – загубленных любовников. Отвергнутая Иштар, как и полагается разъяренной женщине, мстит изощренно: насылает на родной город Гильгамеша – Урук – чудовищного быка, и тот, подобно слону, сотнями давит ни в чем не повинных жителей и умерщвляет их своим смертоносным дыханием.

Богиня требовала непрерывных кровавых жертв. Что это были за жертвы, описывает уже в новое время известный античный писатель Лукиан (ок. 120 – после 180) на примере более позднего культа Астарты, существовавшего на Ближнем Востоке параллельно с уже победно шествовавшим христианством. Вот как описывается кульминация весеннего празднества в честь Великой богини:

«В то время как одни играют на флейтах и справляют оргии, на многих уже находит безумие, и, хотя пришли они сюда только как на зрелище, начинают делать следующее, – расскажу и о том, что они делают: юноша, которому надлежит совершить это, с громким криком сбрасывает свои одежды, выходит на середину и выхватывает меч; мечи эти постоянно находятся там, как я думаю, для этих целей. Оскопив себя мечом, юноша носится по всему городу, держа в руках то, что он отсек. И в какой бы дом он ни забросил это, оттуда он получает женские одежды и украшения. Вот все, что совершается во время оскопления».

Надо полагать, ранее этот изуверский ритуал был распространен повсеместно, а его традиции уходят в глубь веков. Тем более что уж чего-чего, а кровожадности в оргиастических ритуалах, особенно выполняемых женщинами, хватало во все времена. Достаточно показательны необузданные оргии с бесконтрольно-сексуальным и кровавым финалом, который в античной Греции был связан с культом Диониса-Загрея. Шествия и радения одурманенных вином и наркотиками толп сопровождались дикими конвульсиями и бессвязными выкриками, преследованием и растерзанием всего живого.

Особенно неистовствовали женщины, прозванные менадами (букв.: «безумствующие»). Наркотическое снадобье они вводили прямо во влагалище и превращались в сексуально необузданных фурий. Полуобнаженные, едва прикрытые звериными шкурами, увитые плющом и обвешанные задушенными змеями, со спутанными волосами и искусственными фаллосами в руках, которые впоследствии трансформировались в ритуальные свечи, – менады с дикими воплями носились по лесам и горам, преследуя мужчин, а, насладившись ими, разрывали на части, пили кровь своих жертв и других растерзанных живьем животных. Тем самым они как бы приобщались к телу и крови самого Диониса, который, по наиболее распространенной версии, был растерзан титанами, а куски его тела оказались разбросанными по всей земле (еще один вариант о расчлененном космическом божестве), и лишь впоследствии Зевсу удалось оживить собранные части.

Уместно также вспомнить, что в свое время и на Крите существовал архаичный обычай ежегодного принесения в жертву маленького мальчика. На день его объявляли царем, а потом живым разрывали на части и съедали – в память о растерзанном и съеденном титанами младенце Дионисе-Загрее. Позднее обреченные к растерзанию дети стали заменяться бычками, которые, впрочем, по-прежнему разрывались на части живьем и тут же поедались в сыром виде. Не Удивительно, что именно такие и подобные бесчеловечные обычаи послужили одной из причин, по которой жестокие матриархальные отношения вообще утратили свои позиции, вызвав неизбежный протест и справедливый бунт со стороны мужской половины общества.

* * *

Великая богиня во все времена выступала носительницей множества функций и ипостасей, объединяла в себе как светлые, так и темные стороны. Это хорошо прослеживается на примере древнеиндийской Великой богини – Деви. В основе ее имени лежит тот же самый архаичный корень, что и в русских словах «дева», «девушка», «девица». Из скупых намеков можно понять, что в славянской мифологии тоже было когда-то божество с таким именем. Вообще же данный теоним пережил невообразимые приключения и метаморфозы. После распада некогда единой индоевропейской общности и утраты общих идеологических доминант началось враждебное противостояние этносов и дискредитация культурологических традиций конкурентов. Так вот, если в индуистской или славянской традиции Деви и Дева почитались как божества, то среди ираноязычных народов и тяготеющих к ним культур соответствующее понятие демонизировалось и превратилось в синоним кровожадного людоеда – дэва.

Когда индоарии, мигрировав с Севера на Юг, оказались в Индостане, у них доминировали патриархальные отношения. Подавляющее большинство ведийских богов мужского рода. Но и культ Великой богини не был полностью утрачен. К моменту вторжения арийских орд в Индостан там процветала самобытная и высокоразвитая культура Мохенджо-Даро и Хараппы, обитали автохтонные смуглые племена, говорившие главным образом на дравидских языках и не преодолевшие еще матриархальных отношений. Белокожие арии уничтожили процветающие города и сломали хребет южной цивилизации. Но одновременно восприняли и многие ее традиции, включая изощренное поклонение универсальному женскому началу, а также символам, олицетворяющим женское естество. Вся сексуально-эротическая культура современной Индии, все тантристские представления и ритуалы происходят оттуда.

Таким образом, культ Махадеви – Великой богини Деви, каким он дожил до наших дней, объединил в себе и древние доарийские представления, берущие свое начало на Севере, и матриархальные традиции, сложившиеся и сохраненные на Юге. В популярном трактате «Девимахатмья» («Прославление величия Богини»), входящем в состав «Маркандея-пураны», отмечается:

«Деви озаряла сиянием три мира, чертила тиарой по небосводу, потрясала весь подземный мир звоном тетивы лука, заслоняла все небо тысячью рук».

В современном индуизме Деви считается супругой Великого бога Шивы, но она имеет множество ипостасей, имен и эпитетов – в общей сложности не менее 70. В первую очередь Махадеви объединяет в себе благостные и устрашающие черты, в соответствии с чем ее образ распадается на самостоятельные ипостасии и превращается – в зависимости от ситуации – в благих богинь – Парвати и Ума (Светлая), Гаури (Белая) и Джаганмата (Мать мира) – или, напротив, свирепых – Дурга и Кали, Чанди (Гневная) и Бхайрави (Ужасная) и т.д. Развитая иконография позволяет сравнить разные и диаметрально противоположные ипостаси Великой богини. Например, Светлой Умы и Черной Кали. Особенно колоритна кровожадная богиня Кали, одетая в содранную шкуру пантеры, с ожерельем из черепов своих жертв, с отрубленными головами в двух руках и с орудиями кровавого убийства – в двух других; ее рот широко разинут и из него свисает огромный язык, окрашенный жертвенной кровью.

И, к сожалению, это не только абстрактный символ. Вплоть до XX в. зафиксированы кровавые жертвоприношения – особенно младенцев – в честь Великой богини. До провозглашения независимости Индии такие факты постоянно фиксировались и суммировались колониальной администрацией. После 1949 г. статистика попросту не велась. Хотя средства массовой информации время от времени сообщают об очередном человеческом жертвоприношении. Так, в начале 1980-х годов индийские газеты сообщали о душераздирающих фактах: то отец перерезал горло дочери прямо в храме перед изображением богини Кали, то другой отец и в другом храме – но перед тем же изображением – зарубил топором четверых своих маленьких детей.

Великая богиня Кали – порождение триады первобогов (Брахмы, Шивы и Вишну), вложивших в божественное воплощение Смерти всю ужасающую энергетическую мощь посюстороннего и потустороннего мира. Вот какой космизированный образ Великой богини рисует священный текст уже процитированной выше «Девимахатмьи»:

«Выслушав Богов, властители Вселенной разгневались; пламя их гнева изошло из их уст и слилось в огненное облако, подобное горе; в том облаке воплотились силы всех Богов. Из этой огненной тучи, озарившей грозным блеском вселенную, возникла женщина. Пламя Шивы стало ее лицом, силы Ямы – ее волосами, мощь Вишну создала ее руки, Бог Луны сотворил ее грудь, опоясала ее сила Индры, могущество Варуны даровало ей ноги, Притхиви, Богиня Земли, сотворила ей бедра, пятки ей создал Сурья, зубы – Брахма, глаза – Агни, брови – Ашвины, нос – Кубера, уши – Ваю. Так возникла Великая богиня, могуществом и грозным нравом превзошедшая всех Богов и асуров. Боги дали ей оружие. Шива дал ей трезубец, Вишну – боевой диск, Агни – копье, Ваю – лук и колчан, полный стрел, Индра, владыка Богов, – свою прославленную ваджру [молниевый скипетр], Яма – жезл, Варуна – петлю, Брахма даровал ей свое ожерелье, Сурья – свои лучи, Вишнакарман дал топор, Химават, Владыка гор, – льва, чтобы ездить на нем, Кубера – чашу с вином.

«Да победишь ты!» – вскричали небожители, а Богиня издала воинственный клич, потрясший мир, и, оседлав льва, отправилась на битву. Асур Махиша [буйвологоловый демон, с которым не могли справиться остальные боги. – В.Д.], услышав этот устрашающий клич, вышел ей навстречу со своим войском. Он увидел тысячерукую богиню, простершую длани, которые затмили все небо; под ее поступью содрогалась земля и подземные миры. И началась битва.

Тысячи врагов напали на богиню – на колесницах, на слонах и верхом на конях, – поражая ее ударами палиц, и мечей, и топоров, и коней. Но Великая богиня играючи отразила удары и, невозмутимая и бестрепетная, обрушила свое оружие на бесчисленное войско асуров». <...>

(Пересказ Э.Н.Темкина и В.Г.Эрмана)

Пространная цитата из священного текста, посвященного великой богине Кали, приведена здесь не случайно. Чтобы было с чем сравнивать в русской мифологии. А сравнивать есть с чем. Ведь в коллективно-бессознательной памяти русского народа и по сей день сохранились устойчивые мифологемы, уходящие корнями в общее арийское прошлое. Нужно только повнимательней заглянуть вглубь! Славянская и индийская мифологии – ветви одного дерева. Обратимся к общим моментам и пересечениям – они без сомнения свидетельствуют, что образ великой богини в древнеиндийском и древнерусском мировоззрении произрастает из единого источника.

В вдохновенном панегирике богине Кали говорится об ее ладонях, которые затмевают небо. Вот ключевая фраза! В мировой иконографии Великая богиня, как правило, изображается с непропорционально большими ладонями, поднятыми к небу. Это прямое свидетельство: архаичный образ имеет общее древнейшее происхождение. А как у русских? Оказывается, то же изобразительное клише сплошь и рядом присутствует в вышивках, в особенности сделанных северными мастерицами. Кто не видел загадочной фигуры с огромными вознесенными вверх ладонями! Вот оно – зримое свидетельство индоевропейской основы русской культуры!

Народное искусство сумело сохранить многие устойчивые черты древней идеологии. Уцелели в основном символические образы. Языческие храмы и алтари, идолы и тексты (включая исторические хроники)– все это безвозвратно погибло. Но практически то же самое уцелело в закодированной форме – в виде узоров, знаков орнаментальных образов. Этнографы знают, что еще совсем недавно живы были хранители древнего знания, которые умели «читать» по вышитому орнаменту. Во время свадебного обряда старушки-умелицы объясняли невесте смысл символов, вышитых на венчальном убранстве.

Большерукое существо на русских вышивках принято связывать с языческой Мокошью – единственным женским божеством, упомянутым в летописях. Имя ее произносится по-разному. Академик Рыбаков зовет ее Макошью. В Словаре Даля она значится, как Макешь. В северных деревнях ее кличут Мокушей. Считается, что она по ночам выстригает у овец шерсть для пряжи, а все ночные звуки относят к работе ее веретена. Однако в исходном рукописном тексте летописей (Лаврентьевской, Ипатьевской и других) начертано – Мокошь. Откуда взялась в языческом пантеоне богиня с таким странным для русского языка именем – объяснить толком никто не может.

Вопрос считается настолько трудным и запутанным, что немногие решаются искать на него ответ. Те же, кто отважился, чего только не наговорили. Пытались увязать имя Мокошь с финно-угорской традицией и, в частности, с мордовскими (мокшанскими) верованиями. Высказывалось и более экстравагантное мнение: по-еврейски мо-кош – понятие, обозначающее низших языческих богов или демонов. Нельзя не заметить и практически абсолютное сходство имени древнерусской языческой богини с санскритским словом «мокша», означающим прежде всего «освобождение» и «спасение души». На это обратил внимание Г.В.Вернадский во втором томе своей «Истории России». Мокша – одно из ключевых понятий индийской философии и доктрины; в смысловом отношении оно неизбежно сопряжено с понятием судьбы, всегда предопределяющей индивидуальное освобождение (спасение души). Данную интерпретацию поддерживает и Н.Р.Гусева; в ее толковании мокши акцент делается на освобождение души от тела, то есть на смерти.

Между прочим, в неопубликованном Прологе 1883 г., хранящемся в ЦГАДА (ф. 381, № 72) Мокошь так и именуется – Мокш (а Хорс – Хурс).

Большинство исследователей сходится на предположении, что имя загадочной русской богини связано со словом «мокнуть», и, следовательно, само божество связано с водной – речной и морской, озерной и болотной, дождевой и колодезной и прочей – стихией (наподобие калевальской Ильматар – «Матери Воды», но «Дочери Неба»). Б.А.Рыбаков предложил иную интерпретацию: Макошь = Ма («мать») + кошь («жребий») = богиня Судьбы. Однако архаичный корень «кош» полисемантичен; он образует множество слов с самыми разными значениями: «кокошить» – «бить, колотить»; «кокошь» – «курица», «кокош» (укр.) – «петух»; «кокошник» – женский головной убор, а также «кошелек», «кошелка», «кошма», «кошевой», «лукошко» и др. С учетом же чередования гласных «о» и «а» («кош» – «каш») количество возможных смыслов и их толкование вообще становится необъятным.

Думается, разгадка таинственного имени лежит в несколько иной плоскости. Семантически Мокошь-Макощь то же самое, что и «макушка». Неспроста ведь на Русском Севере она так и зовется – Мокуша. А «макушка» – это всегда верх чего-то: головы, горы, дерева и т.п. Значит, и смысл имени Мокоши следует искать в ее «верховности». При этом, конечно, не исключается, что смысл «верховности» или «вознесения вверх» предполагал одновременно и «освобождение», «спасение». В таком случае Мокошь – один из ранних первообразов Спасителя (Спасительницы).

Обычно этимологи выводят происхождение слова «макушка» из лексемы «мак». Нет сомнения, что оба слова из одного смыслового и языкового гнезда. Но что же все-таки они означают? В некоторых индоевропейских языках морфема «мак» произносится – mah. В санскрите и современных индийских языках этот корень входит в состав имен, названий и понятий со значением «великий» (Махатма, Махавира, Махаяна, Махабхарата, махараджа и др.). Обращение к истокам позволяет выявить и первоначальный смысл древнего имени, таинственного для поколений, живущих на рубеже XX и XXI вв. Ничего загадочного для наших пращуров в нем не было. Макошь – Великая [богиня] – вот кто она такая! Что касается окончания, то и здесь нет ничего таинственного. Только для современного уха оно кажется непривычным, хотя в русском языке прекрасно прижились и другие слова с тем же окончанием, например, «роскошь».

Мокошь – типичная богиня-пряха. Ее отличительная черта – прядет по ночам (чем занимается днем – неизвестно). В народе повсеместно было распространено поверье: нельзя на ночь оставлять в избе кудель, а то «Мокошь отпрядет». Но прядение Мокоши – далеко не бытовое и не будничное понятие. В мировой культуре прядение – главная функция богинь Судьбы. По древнейшим представлениям индоевропейцев, человеческое существование – не что иное, как нить жизни, которую прядет богиня (богини) или Дева Судьбы. У многих народов их три, например, мойры – у эллинов.

Сохранились подробные сведения об их воистину космической деятельности.

По представлениям древних греков, лучи света соединяют небесный свод и землю. Здесь висит сияющее веретено Ананки-Необходимости – первооснова всего мироздания. Его вращают три дочери Ананки – богини Судьбы – мойры: Лахесис (Дающая Жребий) воспевает прошлое, Клото (Прядущая) – настоящее, Атропос (Неотвратимая) – будущее. Они-то и распоряжаются участью людей – как при жизни, так и после смерти, вручая им заранее уготованный жребий:

О беспредельные Мойры, о чада любимые Ночи!
Вам, о имущие, много имен, я молюсь, о жилицы
Области мрачного моря, где теплые волны ночные
Полным ключом пробиваются в гроте из дивного камня.
К области смертных слетаете вы, над землей беспредельной,
Мчитесь к кровавому роду людскому со тщетной надеждой,
В тонких багряных своих плащаницах выходите в поле
Смертных судеб – а там колесницу свою всеземную
Гонит тщеславие вечно, и мчится она постоянно
Мимо меты, что поставил уклад, упованье, тревога,
Издревле данный закон или власть беспредельно благая. <...>
Дщери благого отца – о Лахесис, Клото, Атропа!
Неотвратимые, неумолимые вы, о ночные,
О вседарящие, о избавители смертных в несчастьях...

LIX. Мойрам (орфический гимн)

То, что мойры – «чада любимые Ночи», прямо роднит их с русской Мокошью: ведь она также является сугубо ночным божеством, прядущим исключительно по ночам. (Интересно, не воспоминания ли о долгой полярной и приполярной ночи содержится в данном архетипе.) Аналогичным образом представлялись и древнеримские парки, древнескандинавские провидицы-норны. Последних же три: старуха Урд, зрелая волшебница Верданди и юная Скульд. Все три – вершительницы судеб всего мира и каждого отдельно человека. «Старшая Эдда» эту картину рисует торжественно и поэтично:

Ночь была в доме,
норны явились
судьбу предрекать
властителю юному;
судили, что он
будет прославлен,
лучшим из конунгов
прозван будет.
Так нить судьбы
пряли усердно,
что содрогались
в Бралюнде стены;
нить золотую
свили и к небу –
к палатам луны
ее привязали.
На восток и на запад
концы протянули,
конунга земли
нитью отметили;
к северу бросила
Нери сестра
нить, во владенье
север отдав ему.

Правда, в другой песне «Эдды» уже говорится о множестве норн-прорицательниц. Но этому удивляться не приходится: у богинь Судьбы было множество ипостасей, со временем они приобретали вполне самостоятельное значение и даже материализовывались в виде отдельных особей.

Русские мифологи (И.П.Боричевский, А.Н.Афанасьев) проиллюстрировали это на примере языческих верований литовцев. По их представлениям, главная богиня Судьбы – Верпея (переводится «Пряха») восседает на небесном своде и прядет нить человеческой жизни, привязав ее конец к звезде. Когда же приходит смертный час, Верпея перерезает нитку, и звезда гаснет. По убеждениям многих индоевропейских народов, у каждого из нас на небе своя звезда. Она нарождается, когда человек появляется на свет и исчезает (или «падает»), когда обрывается нить жизни и человек умирает. На Русском Севере вообще полагали, что на небе столько звезд, сколько людей на земле.

Однако у литовцев в старину насчитывалось не одна, а семь судьботкущих богинь. Первая – Верпея – прядет нить жизни из кудели; другая мотает выпряденные нити и делает из них основу; третья ткет холст; четвертая поддерживает своих сестер песнями и байками, а когда те очаровываются, портит их работу (отчего на человека обрушиваются беды, болезни и неудачи); пятая, напротив, противодействует четвертой и направляет жизнь человека к лучшему; шестая обрезает холст, когда человек умирает; седьмая стирает изготовленную ткань и вручает ее Верховному Судье. Из сотканного холста изготовляется рубашка, на которой написана, вся история жизни умершего, и его душа облачается в нее навечно.

Похожие представления бытовали и у народов иных культур и традиций. Так, на Африканском континенте из дагомейской мифологии известна великая богиня Минона – покровительница женщин, занимающихся прядением, и ее божественная дочь, отвечающая за судьбу людей. На севере Евразии эвенки представляли Судьбу – Маин – как невидимую нить, идущую от головы каждого человека к небу. У тех же эвенков, а также долган разрыв такой нити означает смерть. У нганасан нить жизни отождествляется с солнечным лучом, а ее разрыв (и соответственно – смерть человека) осуществляется Луной.

Архаичные представления о прядущей богине сохранились и у саамов, – быть может, единственного коренного народа Севера, у которого по сей день существуют четко выраженные матриархальные отношения. В саамской семье женщина всегда занимала главенствующее положение, а мужчине отводилась более скромная роль – работника и добытчика. Для сравнения степени сохранности матриархальных пережитков у народов Севера достаточно обратиться к традициям ненцев, в корне отличающимся от саамских. Здесь женщина играет не доминирующую, а явно подчиненную роль. На нее распространяется невероятно большое число запретов. Считается, что их малейшее нарушение грозит бедой не только ей одной, но и всему роду. По свидетельству этнографов прошлого и начала нынешнего века, во время трапезы, когда целиком съедался забитый или добытый охотниками олень, женщинам доставалась одна требуха.

Как рассказывала автору уже упомянутая саамская писательница и собирательница народных предании Надежда Большакова, культ Матери-Земли в древней саамской мифологии был неотделим от культа огня. Верховная богиня так и величалась – Мать-Огонь. Поскольку покровительницей очага у лопарей всегда была женщина, соответственно и огонь приобретал женское и материнское начало. Великая богиня Мать-Огонь считалась покровительницей лопарской семьи и в особенности женщин; она предупреждала хозяйку о надвигающейся беде или опасности и помогала при родах. Из истории мировой культуры хорошо известны богини, наделенные теми же функциями. В греческой мифологии и религии это Гестия (римская Веста) – олимпийская богиня домашнего очага, хранительница негасимого огня и живое олицетворение огненного начала космоса, которое, по представлениям эллинов, объединял мир богов и людей. В главном храме Древнего Рима служительницы Весты – целомудренные жрицы-весталки – поддерживали вечный огонь – символ государственного могущества и стабильности власти.

У саамской Матери-Земли Мадероакки было три дочери. Младшая Уксахкка (Дверная Женщина) защищала вход в землянку-вежу и следила за первыми шагами ребенка. Средняя Юксахкка (Лук-женщина) – что-то вроде северной Артемиды-Дианы; она покровительствовала охоте, но, главное, являлась хранительницей постели и брачного ложа. Наконец, самая почитаемая – старшая Сарахкка (Прядущая Женщина) – объединяла в одном лице и богиню Любви и богиню Судьбы; она считалась и божеством соития и оплодотворения, а также повитухой, помогающей родам и у людей, и у животных, и у растений. Именно ей приносилась в жертву первая чашка супа или чая, которая выливалась в огонь. Ей же приносились жертвы и во время родов и после рождения ребенка. Характерно, что в жертву приносились животные только женского пола, а во время жертвоприношения позволялось присутствовать только женщинам, и жертвенное мясо также разрешалось есть только женщинам.

Богиня Пряха не забыта и сегодня; ее имя Сарахкка носит международное объединение саамских женщин России, Норвегии, Финляндии и Швеции. Кроме того, вполне возможно, что от имени богини происходит и древнее название Лапландии – Сариола; в «Калевале» вдохновенно описывается такая небесная Пряха, которая прядет золотую нить, сидя на радуге. Ее-то и повстречал вещий Вянямейнен в далекой северной Похъёле.

* * *

Информация, закодированная в народных легендах и древних мифах, неожиданным образом подтвердилась во время экспедиции «Гиперборея-98» в самом сердце Русской Лапландии. Московский отряд Транснациональной школы выживания «Vitalis» (А.В.Ушаков, А.В.Иванов и А.Т.Гутин), входивший в состав экспедиции, обнаружила на дне (!) Сейдозера (Сейдявра) гигантскую фигуру из трех крестообразно соединенных треугольников, отдаленно напоминающих современный предупредительный знак радиационной опасности. Увидеть таинственную циклопическую фигуру можно только с вершины противолежащей горы при хорошем солнечном освещении. Западная часть Сейдозера достаточно мелководна, и с высоты хорошо просматривается загадочный контур, выложенный из глыб. Его размеры не могут не поразить воображение: 200×100 метров.

Как воссоздать под водой из тяжелых булыжников геометрически правильный контур? По мнению открывших удивительный гидрофеномен поисковиков, каменные стенки можно выложить зимой по льду, а весной они аккуратно опустятся на дно. Трудно представить, кому потребовалось проделывать такую адскую работу. Ведь сдвинуть с места одну глыбу трудоемкая задача даже для нескольких человек. Правда, Евгений Лазарев – командир другого поискового отряда – не без оснований полагает, что выкладка производилась посуху. Когда-то на месте подводной кладки не было никакого озера, а вода скапливалась и устремлялась к Луявру севернее, где с высоты хорошо просматривается высохший водосток. Что же тогда из себя представляет само Сейдозеро? Искусственное водохранилище? Но кто и когда его соорудил и заполнил водой? По всем статьям получается: исследуемая территория была затоплена специально, дабы скрыть то, что на ней находилось. Возможно, чтобы покрыть от злонамеренных глаз знаки, указывающие на заповедную зону или подводное убежище. Недаром среди стариков-саамов распространено убеждение в том, что Сейдозеро имеет второе дно, куда периодически уходит рыба и где обитает какое-то таинственное и неуловимое существо, похожее на Лох-Несское чудовище, которое появляется на поверхности. Но вопрос остается: кто, когда и зачем все это проделал?

Не менее сложно разгадать символику циклопических изображений. Возможны разные объяснения – одно невероятнее другого. Не исключено, что гигантская подводная фигура как-то скоррелирована с символом Мирового Древа, изображения которого (в том числе и условно-схематические) распространены во всех частях света. Древо – зримый символ развития. Но развитие всегда связано с рождением, а рождение всего живого, как правило, всегда символизирует женское начало.

Заведомо неполная схема разделения начальных этапов развития общества по векам: Каменный, Бронзовый, Железный (а также легендарные – Золотой, Серебряный, Медный), – вне всякого сомнения, должна быть дополнена и Деревянным («Дендрическим») веком. К сожалению, дерево – материал недолговечный, поэтому вещественных памятников от той далекой эпохи сохранилось мало. Нетленными оказались лишь духовные памятники, закрепленные, в памяти народа в форме закодированных текстов, передаваемых от поколения к поколению. Среди них и мифологема Космического Древа.

По древнетибетским мифологическим представлениям, известным как добуддийская «религия бон», изначально в мире существовали одни только деревья и не было животных. Символ всего живого – Космическое Древо прорастало сквозь три главных мира: царство богов, земную область людей и нижний мир духов, – соединяя Вселенную в одно целое. Данная мифологема в дальнейшем перешла и в ламаизм. Здесь налицо абсолютизация своего рода дендрической картины мира, которая, надо полагать, соответствовала определенной стадии развития человеческого общества.

Образ Мирового (Космического) Древа проходит через историю всех древних цивилизаций – древнеиндийской и древнекитайской, древнеегипетской и шумеро-аккадской, ассиро-вавилонской и хеттской, древнееврейской и древнеиранской, ацтекской и инкской. Этот же символ сопровождает верования и миропредставления многих оседлых и кочевых народностей Евразии, островитян Полинезии, Индонезии, индейцев обеих Америк и некоторых аборигенов Африки. В русском космическом миросозерцании Древо Жизни трансформировалось в фольклорный образ дуба, растущего на острове Буяне (символе Гипербореи) посреди Океана-моря. «На Море-Океане, на острове Буяне стоит дуб зеленый...» – таков зачин многих русских заговоров и сказок.

Одним из самых ранних изображений Мирового Древа на территории нашей Родины, относящемся еще к эпохе Гипербореи, является, пожалуй, один из петроглифов Онежского озера. Рисунок объединяет сразу два космических сюжета: миротворящую птицу – (гуся или лебедя) и жизнедарящее древо. Этот лебедь, сидящий на древе, и его глубочайший вселенский смыслит могли бы вполне стать символом древнего космизма.

Есть свои изобразительные традиции и у русского» народа. Древо Жизни (Мировое Древо) – излюбленная тема русских вышивальщиц, хотя те знать не знали об истинном содержании замысловатого узора. Но передаваемый от поколения к поколению незыблемый мифологический код позволяет расшифровать сложный орнамент, объединяющий жизнь, олицетворяемую самим древом, и космос, представленный многочисленными и разнообразными солярно-астральными знаками.

Истинное назначение символа Мирового Древа раскрывается в «Слове о полку Игореве», где вещий Боян «растеклася мыслью по древу». Хотя существуют десятки разнообразных интерпретаций названного образа, – истина, по-видимому, все же заключается в буквальном толковании «растекания мысли по древу»: символ древа помогал сказителю или прорицателю воссоздать закодированный скрытый смысл. Точно так же сибирский шаман, у которого Мировое Древо изображено на длиннополом костюме, сшитом из шкур (а эпитет Бояна – вещий, то есть «ведающий, владеющий тайным, колдовским знанием», напрямую сближает его с древними языческими жрецами и шаманами), впадал в экстаз и сообщал загипнотизированным слушателям о своем путешествии (полете) по стволу и ветвям древа в скрытые, недоступные непосредственному созерцанию миры.

Собирательный образ Космического Древа в представлении всех славянских народов присутствует в древнем предании, сохранившемся среди южных славян. Вот оно:

«Ось мира есть святое дерево – ясень. Его высокая вершина превышает горные вершины и шесть небес и поднимается до седьмого неба, на котором в своих светлых палатах пребывает верховный Бог Сварун [Сварог. – В. Д.]. Насколько вершина ясеня, дерева мира, высока, настолько корень его глубок; корни его простираются по всему подземному царству Чернобога. Корень его четверолапый: один корень идет на юг, второй – на восток, третий тянется к северу, четвертый – к западу. Под ясенем простирается земля. Мелкие сережки в его ветвях – солнце, месяц и звезды. Так ясень связывает подземное царство, землю и небо. Из-под дерева мира бьет ключ чистой, живой воды, которая оздоровляет и воскрешает из мертвых. У ключа сидят три предсказательницы, верные прислужницы. Одна знает, что было, другая – что будет, а третья – то, что есть. Они решают, чему быть. Больше того – определяют всякому его судьбу: хорошую или плохую. Так они, обещая и жизнь и смерть, трудятся над возникновением жизни».

В поэтической форме космический смысл, закодированный в мифологеме Мирового Древа, проникновенно раскрыл Вячеслав Иванов:

Так Древо тайное растет душой одной
Из влажной Вечности глубокой,
Одетое миров всечувственной весной,
Вселенской листвой звездноокой:
Се Древо Жизни так цветет душой одной.

Но еще Гоголь в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» напоминал: «Есть где-то, в какой-то далекой земле, такое дерево, которое шумит вершиною в самом небе, и Бог сходит по нем на землю ночью перед светлым праздником...» Здесь Мировое Древо представлено как космическая дорога богов. Множество подобных легенд собрано и опубликовано А.Н.Афанасьевым во втором томе «Поэтических воззрений славян на природу» – от устных сказаний до письменных апокрифов.

В апокрифической беседе Панагиота с Фрязином Азимитом (по рукописи XVI в.) космическое Мировое Древо описано следующим образом: «А посреди рая древо животное, еже есть божество, и приближается верх того древа до небес. Древо то златовидно в огненной красоте; оно покрывает ветвями весь рай, имеет же листья от всех дерев и плоды тоже; исходит от него сладкое благоуханье, а от корня его текут млеком и медом 12 источников».

Молочный источник (река) около огненного злато-видного древа, достигающего небес, – это смутный намек на Млечный Путь – звездный стержень видимого Космоса – и одновременно воспоминание о Стране блаженных – Гиперборее, где царствовал Золотой век. По убеждению представителей мифологической школы в фольклористике (к ней принадлежал и Афанасьев), Мировое Древо вообще является символом небесно-космической иерархии мира. Оно повернуто кроной к земле, а ствол и корни уходят в неоглядные дали Вселенной. Видимая вершина, с точки зрения мифологов, – это доступные земному наблюдателю тучи и облака. Мнение достаточно распространенное, в XIX в. оно доминировало. Но традиции подобных взглядов уходят в самые глубины народного миросозерцания. Один из известных и древнейших русских заговоров гласит: «На море на Океане, на острове на Кургане стоит белая береза, вниз ветвями, вверх кореньями».

Очень соблазнительно интерпретировать причудливый образ представленным сверху, с точки зрения человека, летящего над землей, которому сами деревья представляются как бы перевернутыми, ближе к наблюдателю находятся ветви и крона, дальше – корни; отсюда образ – корнями вверх. В действительности же смысловая нагрузка, закодированная в символе Мирового Древа, является совершенно иной. Древо служит обозначением космического жизненного процесса, направленного из прошлого через настоящее в будущее.

Корни такого древа – в прошлом, а крона в настоящем; вот почему из быстротечного «теперь» оно представляется растущим вверх (на самом деле – уходящим вглубь).

Следовательно, Мировое Древо – код для обозначения пространственно-временных процессов, суть которых невозможно выразить на языке Евклидовой геометрии; сам же трехмерный (объемный) или двухмерный (изобразительный) образ Мирового Древа – символ, опорный образ мысли, помогающий человеку проникнуть в суть и в глубь объективной реальности. В наибольшей степени это относится к явлениям жизни, которые и не обрисовать иначе, как в форме пространственно-плоскостного (или объемного) образа. Потому-то оно и именуется Древом Жизни.

Но вернемся к треугольникам на дне священного лапландского Сейдозера.

Сам по себе символ треугольника соответствует Женскому Началу и естеству, что прослеживается в различных архаичных культурах вплоть до наших дней (например, йони в индуизме). Священным символом грозной богини Кали являются пять равносторонних треугольников, вставленных один в другой и помещенных внутрь восьмилепесткового лотоса. Известны также янтры (янтра – тантрическая диаграмма), где треугольники образуют орнамент различных конфигураций.

Но почему тогда в лапландской фигуре три треугольника? Число три также является священным во многих религиях: индуистская тримурти, буддийская триратна, христианская Троица и т.д. В античной мифологии троичны чудовищные Горгоны и несчастные грайи, богини мести – эринии в благостные хариты (римские грации). Трехликой или трехглавой (встречаются различные изображения) была и Геката – всесильная греческая богиня мрака, ночных образов и колдовства, во многом предопределявшая судьбу, но, как правило, с трагическим исходом. Однако в индоевропейской культуре (в том числе и славянской) хорошо известны также три богини Судьбы – три Пряхи (о них уже говорилось выше), которые прядут нить человеческой жизни, определяя настоящее и будущее каждого из нас.

Магические орнаментальные мотивы, включающие разное число треугольников (разумеется, в уменьшенном виде), встречаются и в саамской шаманской символике на бубнах, и на оленьих тамгах, и в традиционных национальных узорах. На самодельных детских люльках можно увидеть три треугольника, сгруппированные вокруг ромба (также одного из архаичных символов женского естества – в ином, более откровенном, ракурсе). Саамский орнамент вообще треугольный и ромбический; различные геометрические сочетания во множестве повторяются на одежде и утвари – в виде меховой мозаики и аппликаций по коже, бисерного шитья и вязания, плетения и резьбы по дереву, кости и бересте.

Поэтому гигантская кладка на дне священного озера, включая три треугольника, лишнее подтверждение матриархальной сущности гиперборейских памятников. Почему матриархальной? Сам ландшафт к тому обязывает! Округлая конфигурация Ловозёрских тундр с озером посередине – лучшее тому подтверждение. И даже названия окружающих гор говорят сами за себя: урочища Нинчурт (Женские Груди), Кемесьпахкчорр (гора Любви, или Соития) и др. И так было всегда. В глубокой древности люди поклонялись не абстрактным стихиям и силам, а простым, близким и понятным каждому явлениям и объектам, включая женское естество и процессы соития, зачатия и деторождения.

Памятником древнейшей эпохи, выражающим северное осмысление «Вечноблаженного» и вполне соответствующим гиперборейским временам, может служить выявленный в ходе экспедиции культовый комплекс на горе Нинчурт, идентифицированный как святилище Великой богини. Здесь у подножия отвесной скалы в ущелье Чивруай, была обнаружена загадочная металлическая фигурка, по форме похожая на известные глиняные, каменные и костяные статуэтки Великой богини. Сама гора Нинчурт также напоминает материнское лоно. Именно это обстоятельство, видимо, и привлекало сюда издревле всех, кто поклонялся Великому началу всего живого. Трудно назвать другую причину выбора места для отправления культа с использованием ландшафтных особенностей – прямо у входа в отверстие условного «чрева». Для первобытного человека любые природные формы, отверстия и складки, соответствующие женскому естеству, становились сакральными символами и объектами поклонения.

* * *

Нерукотворные ступенчатые амфитеатры встречаются во многих горных урочищах, повсюду разбросанных вокруг Сейдозера и в глубине Ловозёрских тундр. Все они, по моему глубокому убеждению, могли быть использованы в гиперборейские времена и в культовых, и в астрономических, и в оборонительных, и просто в эстетических целях. Летом 1998 г., кроме выявленного и досконально исследованного святилища ландшафтного типа на горе Нинчурт, было обнаружено еще одно – на горе Карнасурта, на противоположном (северо-западном) берегу Сейдозера. Пальма первенства – и в открытии, и в интерпретации – полностью принадлежит Евгению Лазареву – самому целеустремленному участнику всех экспедиций и вдохновенному приверженцу Гипербореи. Вот о чем поведал он сначала соратникам-поисковикам у походного костра, затем и на страницах журнала «Наука и религия» (1999, № 2), который патронировал экспедицию.

...Почти у самой вершины священной лапландской горы Карнасурта – у края ее просторного вершинного плато – бьет удивительно мощный родник. Среди сумрачных каменных глыб, в зоне высокогорной полярной пустыни, рождаются упругие, хрустально-прозрачные струи – обычно такими полноводными родники бывают гораздо ниже, в зоне тайги, где лес не дает им иссякнуть. Необычно и обрамление родника: первые два десятка метров его вода течет вдоль геометрически правильной, наклонной скальной стены, рассеченной трещинами и похожей на каменную кладку искусственно созданного канала. С противоположной стороны скала образует несколько ступеней; они возвышаются небольшим амфитеатром – напоминающим тот, что находится на горе Нинчурт и был интерпретирован как нерукотворное святилище Великой богини.

Действительно, ничто не указывает на то, что эти скалы обработаны человеческими руками. Но вряд ли можно сомневаться в том, что такие необычайные скальные образования почитались с глубокой древности. Следы этого почитания (именно в связи с культом Великой матери) у арктических народов сохранились до XX в. А здесь, в Русской Лапландии, представляется уникальная возможность конкретизировать этот древний культ – благодаря географическим названиям. Родник в нерукотворном амфитеатре – это исток реки Эльморайок. Ниже по склону новорожденный ручей сливается с другими, более скромными ручейками; они вытекают из-под камней, образуя крошечные зеленые оазисы в безжизненном высокогорье. Река Эльморайок впадает в священное Сейдозеро, оно представляет собой лишь своеобразную запруду на ней, и когда-то вся эта глубоко чтимая саамами долина в Ловозерских горах была долиной реки.

Название горы Карнасурта, где рождается река, переводится с саамского как «Гора Ворона»; в ее очертаниях видели гигантскую птицу, раскинувшую крылья и прильнувшую к земле. Уже одно это название может указывать на связь с очень древним пластом северной мифологии; культ божественного Ворона-Творца на протяжении тысячелетий был распространен у многих народов арктической части Евразии и Нового Света. Причем в наиболее архаичных версиях мифа этот Ворон предстает не мужчиной, а женщиной и не черной, а белой. Скорее всего это тот же хорошо знакомый по северусским и угро-финским преданиям образ Богини-птицы (Лебедь, Утка, Гусыня), творящей мир. В таком случае, что означает имя реки Эльморайок, рожденной на груди богини-птицы? «Йок» по-саамски «река», «эльмора» толкуют как «метельная», но это слово очень похоже и на имя небесного божества саамов – Ильмарис. А «ильма» по-саамски «небо»...

В лингвистических толкованиях легко заблудиться. Помочь тут может миф, объединяющий разрозненные словесные образы в стройное целое. И такой миф есть, хотя и не в арктической, а в иранской мифологии. Священная гора, с вершины которой стекает река Ардвисура (так же зовут и прекрасную богиню этой реки); сохранилось и иранское изображение гигантской птицы, несущей в лапах богиню Ардвисуру. Гора в Русской Лапландии буквально воспроизводит древнеиранский миф! Еще одно указание на полярную теорию происхождения человечества? Во всяком случае, эта теория легко объясняет и загадку древнепермской бронзовой фигурки, весьма похожей на иранскую. Посмотрите еще раз: та же могучая птица несет крылатую богиню, которую чтили в Северном Приуралье.

Получается, что на горе у истоков реки Эльморайок – нерукотворный храм владычицы небесных вод? Этот образ, кстати, близок и понятен каждому, кто знаком с народной русской культурой, сохранившей многие сюжеты весьма архаичных мифов. Одна из форм небесных вод в русском фольклоре – это роса, которую называют ключами от неба. А владычица росы, отворяющая небесные врата, – это Заря-Заряница, богиня Зари. Роса – ее слезы, целебные и дарующие богатырскую силу слезы Небесной Девы, которая одновременно «Мати и Царила». Даже само русское слово «роса», как отмечает известный отечественный индолог Н.Р. Гусева, почти повторяет санскритское слово «раса», которое означает не только «роса, сок», но и «эликсир бессмертия». «Расаяна», «путь росы» – это искусство алхимии у древних индийцев, искусство обретения бессмертия...

Но не удалились ли мы от северных реалий? Ничуть. В мифологии Севера тоже есть сюжет (по мнению ряда ученых, общий для арктической культуры Старого и Нового Света), который вполне соответствует нашему «мифу горы Карнасурта». Речь идет о божественном Вороне, который проклевывает небесную твердь, открывая путь Заре. Впрочем, все сказанное – лишь общие контуры этого древнего северного мифа. Мы, например, так и не восстановили точный смысл имени «реки Эльмора». А параллелей тут немало. Сознавая всю рискованность таких сопоставлений, отметим, что в самых разных языках (впрочем, восходящим, по мнению лингвистов, к единому «борейскому» – «северному» праязыку) этот корень входит в слова, имеющие сакральный смысл. Помимо уже упомянутых саамских слов, можно назвать финское ilmeta – возникать, проявляться: арабское «ильм» – знание, мудрость; древние семитические слова «алдьма» – дева и «олам» – мир. «Альма» – это также первая буква вестфальского магического алфавита в средневековой Западной Европе; АЛМР – мистический слог в начале 13-й суры Корана; Эльмира – женское имя у некоторых мусульманских народов (в исламе имена людей почти всегда глубоко сакральны). А в «борейском» праязыке, на котором говорили на Севере более десяти тысяч лет назад, «лам» – влага и «рэ» – Солнце, рассвет. Тогда «Эльмора» – «Воды Зари»?

...На восток от горы Карнасурта тянется, чуть отклоняясь к северу, узкое и длинное нагорье. Одна из его пологих вершин называется Кемесьпахкчорр, что переводят с саамского как «Гора любви». Однако в буквальном переводе это слово означает «Гора скалы глухариного тока». Да, действительно «Гора любви», но только в птичьем облике... Не скрывается ли за этим продолжение не дочитанного нами «мифа горы Карнасурта»? Похоже, что так. Тем более что «Гора любви» указывает на восток, где восходит заря, где – в сокровенном пространстве мифа – воскресает посвященный в древние таинства человек, да и весь страждущий и взыскующий бессмертия мир...

* * *

И тут мы вновь вернемся к небесным Пряхам. При прядении нить представляет собой вытянутое в спираль льняное волокно или шерстяной волос. Спираль – только беспорядочную – образуют и нити в клубке (недаром он несет столь значимую магическую нагрузку в русском фольклоре, особенно в волшебных сказках, помогая герою в преодолении самых трудных препятствий).

По народным представлениям, смерть – также обрыв нити жизни. Неудивительно, что в этом акте принимают участие и индийская Кали, и русская Мокошь. По архаичным обычаям пруссов – древнебалтийского племени, близкого по языку и культуре славянам и поголовно истребленного в ходе экспансии Тевтонского ордена на Восток, – мужчины и женщины обязаны были постоянно прясть в угоду богам; первые пряли лен, вторые – шерсть.

Образ древнерусской богини Судьбы также не исчез бесследно. Он сохранился не только в фольклоре и в русских вышивках. Частично ее функции перешли и к христианской Великой матери – Богородице. В киевском Софийском соборе сохранилось ее изображение с веретеном, вне всякого сомнения, навеянное более ранними дохристианскими представлениями о небесной пряхе.

Поскольку богиня Судьбы предопределяла жизнь человека с самого его рождения (более того – с момента зачатия), ее покровительство неизбежно распространялось и на великое таинство природы – процесс деторождения. Здесь вспомогательными божествами в русской культуре традиционно выступают рожаницы, древнеславянские женские божества – спутницы бога Рода. Однако Род как носитель и выразитель патриархального мировоззрения – вне всякого сомнения, представляет позднейший языческий пантеон. Маловероятно, что в эпоху матриархата за важнейший процесс родовспоможения отвечало божество мужского пола. Его роль и во времена господства патриархальных отношений была чисто символической.

Напротив, рожаницы издревле и по сути своей всегда олицетворяли женское животворящее начало и почитались в народе начиная с позднего Каменного века, откуда дошли их глиняные изображения. В дальнейшем – практически до наших дней – сохранились обычаи чтить рожаниц. Раньше им приносились символические дары, устраивали в их честь массовые рожаничные трапезы, изображали рожаниц различными способами, в том числе и с помощью вышивки, традиции передавались от поколения к поколению точно так же, как и русская речь, устный фольклор, хозяйственные навыки. В стилизованных, хотя и весьма натуралистических, вышитых изображениях рожаниц воспроизводится процесс родов – жизненно важный акт продолжения человеческого рода и одновременно великое таинство природы. Отсюда космический смысл всего связанного с рождением и сотворением, а также дожившее до XX в. сближение рожаниц со звездами.

Рожающая женщина – повсеместно распространенный сюжет, встречающийся в Старом и Новом Свете. Достаточно упомянуть найденные в Малой Азии (Чатал-Хююк) различные статуэтки, в том числе рожающих – древнеиранской, северной женщины (X–XII вв.) или ацтекской матери (XIV в.), скульптурное изображение которой воспроизведено на знаменитой фреске Диего Риверы, и т.п. Культ русских рожаниц неразрывно связан с общечеловеческим культом Великой матери, повсеместно распространенным по всему Древнему миру. Прообразы Великой матери встречаются во всех древнейших цивилизациях, включая протославянскую, и уходят в самые глубины человеческого прошлого – вплоть до палеолита. Символика Великой кормящей матери просматривается в гипертрофированных женских признаках (особенно грудей) многочисленных каменных статуэток, найденных на территории Евразии. Каждая из таких «венер» представляет собой обобщенно-собирательный символ женского естества – деторождения и детокормления. В дальнейшем символика материнского начала претерпела изменения. Была канонизи ована, к примеру, многогрудость, что нашло свое законченное воплощение в классическом образе Артемиды Эфесской.

По-своему хранил символику Вечного материнства русский народ. Помимо традиционного орнамента, выражающего женское начало, нетленный образ Великой матери сохранился в ритуальных глиняных фигурках, которые в условиях жестокого преследования и подавления язычества превратились в невинные на первый взгляд игрушки. На самом деле перед Нами типичный архаичный образ Великой богини.

В древнерусском и древнеславянском пантеоне наиболее подробные сведения о роли богини – хранительницы жизни сохранились в южнославянском фольклоре. Так, по сербским верованиям, за судьбу ребенка отвечают четыре рожаницы: первая – Поренут, охраняет ребенка, пока он находится во чреве матери; вторая – Злата баба [интересно сопоставить ее с русской северной Златой бабой и Златогоркой Святогорова былинного цикла. – В.Д.], помогает при родах; третья – Жижа, покровительствует ребенку во время кормления грудью; четвертая – Жива, прядет ему жизненную нить, которую обрезает неумолимая Морзана.

Таким образом, судя о всему, первоначально в древнерусской мифологии существовало несколько традиционных богинь Судьбы. Первоначально, скорее всего, это были разные ипостаси Великой богини. Как женщина-мать она рожала человека, она же его миловала или наказывала – в зависимости от совершаемых поступков и деяний. Поэтому можно предположить, что у Мокоши бы о два лика – милостивый и карающий. Постепенно – еще в языческие ремена – функции разделились и обособились. Рядом с пряхой Мокошью появились две другие богини счастливой и несчастливой судьбы – Доля и Недоля – тоже пряхи. Память о них запечатлелась в архаичном русском заговоре:

«На море-океане, на острове Буяне лежит бел-горюч камень Алатырь, на том камне светлица, в той светлице красная девица Матерь Божия с двумя сестрицами, они прядут и сучат шелковую кудельку». <...>

Здесь явственно прослеживается и гиперборейская подноготная заговора. Одновременно налицо древнейшее происхождение образа Богоматери, слитого с эзотерической и судьбоносной пряхой. Плюс тройственное бытие богинь. Так на русских вышивках Великая богиня изображалась, как правило, не в одиночку, а в окружении или сопровождении минимум двух спутниц – пеших или конных. В дальнейшем мифологема трех прядущих Дев Судьбы трансформировалась и в устойчивый фольклорный образ. Пушкинские «три девицы под окном пряли поздно вечерком» – это все оттуда...

Однако нас в настоящий момент интересует вопрос о многоликости Великой богини, о совмещении в одном лице двух начал – доброго и злого, светлого и темного. Классический пример – русская Баба Яга.

Да-да, это типичный пример того, как эволюционирует в течение тысячелетий и в процессе смены мировоззренческих парадигм представление о былых кумирах. Баба Яга чуть ли не самый популярный сказочный и одновременно «очень трудный для анализа персонаж» (Б.Я.Пропп). Для правильного его осмысления необходимо четко отделить архаичные черты древнего божества от современных представлений, укоренившихся под влиянием книжных иллюстраций, театральных, кинематографических (включая мультипликационные) и иных клише.

Конечно, Баба Яга старая, конечно, страшная, конечно, злая, конечно, летает в ступе. (Здесь нельзя не отметить, что знаменитая летающая ступа очень уж напоминает современные модели гравиталетов, то есть устройств, способных не просто преодолевать силу тяготения, но – и это главное – использовать ее для передвижения. У меня был знакомый профессор-теоретик, работавший в «почтовом ящике», который еще 30 лет назад сделал математический расчет подобных «диковинок». Разработка проводилась вполне официально, считалась, естественно, «закрытой», но в обязательных научных планах и отчетах проходила как «Ступа Бабы Яги».)

Убежище Бабы Яги окружено частоколом с черепами, в которых светятся глазницы; об этом подробно повествуется в одной из самых архаичных сказок о Василисе Премудрой. Но сказанным вовсе не исчерпываются многогранные функции колоритного фольклорного образа. Из сказок хорошо известно, что Баба Яга не только охотится за маленькими детьми, чтобы их изжарить, съесть и покататься на обглоданных косточках, но и нередко помогает главному герою свершить подвиги. Читателя или слушателя постоянно преследует мысль, что в разных сказках речь идет о совершенно разных персонажах. Так оно и есть на самом деле! Просто в памяти поколений произошло расщепление образа матриархальной владычицы, которая изначально совмещала в себе черты воительницы, дарительницы и похитительницы, душегубки и людоедки.

Одновременно Баба Яга – сподвижница богини Судьбы; ее основное занятие – очерчивать будущее тем, кто завоюет ее благосклонность. На Севере про нее говорили так: «...Сидит огромная баба на печке и прядет; голова у нее, как бурак, титьки, как ведра, глаза, как солонки». Образ, безусловно, не слишком привлекательный, но никто ведь и не утверждает, что Великая богиня была красавицей. К тому же критерии и эталоны красоты в первобытном обществе были совершенно иными, нежели теперь.

Вспомним еще раз Великую богиню Деви – раздвоившуюся на благостную Уму и вредоносную Кали, увешанную человеческими черепами.

Это уже впоследствии образы богинь – в особенности античных – идеализировались не без помощи поэтов, художников и скульпторов. В действительности же античные богини были как на подбор необузданные и кровожадные существа. И не только ревнивая Гера, методично преследовавшая многочисленных любовниц своего страстного супруга Зевса. Артемида безжалостно расстреляла из лука малолетних детей Ниобы, всех – до последнего грудного младенца. Богиня любви Афродита (Венера) унаследовала от своей предшественницы – вавилонской Иштар – не только сексуальную необузданность, но и мстительную кровожадность; разве не она довела до ужасающего исхода трагическую любовь Федры к своему пасынку Ипполиту? К живодерным упражнениям прибегал Аполлон в случае с фригийцем Марсием, вздумавшим состязаться с Солнцебогом в игре на флейте: с соперника была живьем содрана кожа.

А совоокая Афина-Паллада, которая сдирала кожу с поверженных врагов? Сладкозвучным и опоэтизированным считается прозвище Афины – Паллада. И мало кто вспоминает, что получено оно было на поле битвы, где беспощадная дева-воительница живьем содрала кожу с гиганта Палласа (Палланта), за что и была присвоена Афине кажущаяся столь поэтичной эпиклеса (прозвище) – Паллада. А перед тем, как уже упоминалось, Афина содрала кожу и с убитой Персеем по ее же наущению горгоны Медусы и натянула трофей на свой щит – горгонион.

Впрочем, у и без того неприятной истории жизни Афины-Паллады была еще более неприятная и даже непристойная подоплека. По сообщениям одного из античных схоластов, крылатый гигант Паллант был в действительности отцом Афины, а легенда о ее рождении из головы Зевса да еще в полном вооружении – позднейшая выдумка жрецов. В таком случае Паллада – как бы отчество Великой богини-девственницы. Неприятное же в подлинной биографии Афины заключается в том, что отец Паллант намеревался вступить с собственной дочерью в кровосмесительную связь, за что, в конце концов, она безжалостно расквиталась с гигантом. (Обо всем этом можно прочесть у Роберта Грейвса в его обширном компендиуме «Мифы Древней Греции», содержащем уникальные подробности, отсутствующие в любых других изданиях.)

Но вернемся к русским делам. Если вещую Бабу Ягу ублажить – хотя бы ласковым словом – она становится доброй, принимает сторону главного героя, охотно ему помогает, предостерегая и предвосхищая благополучный конец. У нее две сестры – одна мудрее другой. Все вместе они и есть три пряхи, три богини Судьбы, правда, вернее сказать, с приставкой «экс», то есть бывшие богини. Один из результатов их «прядильной деятельности» – волшебный клубочек, символ всеобъемлющего и всепреодолевающего знания, который вручается сказочному герою и приводит его к искомой цели, оберегая от неверного шага.

В некоторых преданиях, доживших до наших дней, сохранились намеки, позволяющие представлять Бабу Ягу как воительницу, богатырку и великаншу. В ее арсенале есть даже волшебный Огненный Щит, что палит во все стороны, устрашая врагов. Такой она в общем-то изображалась и на старинных русских лубках, не испытавших влияния позднейших художественных интерпретаций. В данном случае образ русской демоницы во многом соответствует калевалевской Лоухи, «редкозубой старухе», предводительнице северного воинства. До конца XVIII в. иногда даже проводилась параллель между Бабой Ягой и древнеримской Беллоною – богиней войны (bellum – «война») и одновременно властительницей Подземного мира.

Впрочем, уже в Словаре Даля все расставлено по своим местам. Здесь она именуется «злым духом под личиною безобразной старухи»:

«Баба Яга, костяная нога, в ступе едет, пестом упирает, помелом след заметает. Кости у нее местами выходят наружу из-под тела; сосцы висят ниже пояса; она ездит за человечьим мясом, похищает детей, ступа ее железная, везут ее черти; под поездом этим страшная буря, все стонет, скот ревет, бывает мор и падеж; кто видит Ягу, становится нем».

Очень уж напоминает богиню смерти и возмездия Кали, – не правда ли? Или кровожадную горную демоницу, ставшую прародительницей тибетского народа? Здесь типичное соединение положительных (благостных) и отрицательных (злокозненных) начал. Тибетцы, как известно, ведут свое происхождение от Царя обезьян. Был он девственником и праведником, последователем одного из выдающихся бодхисатв. И надо же было такому случиться – влюбилась в него похотливая горная ведьма и стала настойчиво домогаться взаимности:

О, обезьяний царь, услышь меня, молю!
По силе злой судьбы я бес, но я люблю.
И, страстью сожжена, теперь к тебе стремлюсь.
Со мной не ляжешь ты, я с демоном сольюсь.
По десять тысяч душ мы будем убивать,
Мы будем жрать тела, и будем кровь лизать,
И породим детей жестоких, словно мы.
Они войдут в Тибет, и в царство снежной тьмы
У этих бесов злых возникнут города,
И души всех людей пожрут они тогда.
Подумай обо мне и милосерден будь,
Ведь я люблю тебя, приди ко мне на грудь!

(Перевод Льва Гумилева)

Типичная Баба Яга, хотя и не слишком старая! И своего добилась! Царь обезьян стал ее мужем, прижил с горной ведьмой шестерых детей; они-то и положили начало тибетскому народу. Но нас в данной ситуации интересует совсем другое. Согласно ламаистским толкованиям, безобразная горная ведьма в предшествующей жизни своей была прекрасной богиней, возможно даже, – благостной и сострадательной ламаистской Мадонной – Таро. Мирча Элиаде вообще считал, что ее прообразом была северная Великая богиня. Однако потом произошла типичная демонизация светлого облика или же (что тоже вполне вероятно) превращение доброй богини путем инкарнации в злобную демоницу. Подобные же метаморфозы могли произойти и с русской Бабой Ягой.

На Русском Севере чрезвычайно распространенным было мнение, что Баба Яга живет не в лесу в избушке на курьях ножках, а глубоко под землей. Чтобы попасть туда, нужно «просесть», и окажешься – сначала в полной тьме, а затем в светлом-пресветлом городище с улицами и домами, наполненными всяким добром, – владении вещей старухи. Такая картина рисуется в сказках, записанных в Архангельской губернии Ончуковым. В белорусских сказках тоже отмечается, что Баба Яга живет на Севере, среди лютых морозов.

Впрочем, народ никогда не жалел красок и для описания подробностей житья-бытья ведьмы-людоедки, как, например, в одной из сказок, записанных в Псковской губернии:

«<...> По улице костры, по кострам – все кости человеческие лежат, по тыну – все головы человечьи торчат, на крыльце – потроха человечьи валяются, в сенях – два дощана с кровью стоят, а сама хозяйка в доме лакомится человечиной...»

Жуткие подробности русской сказки мало чем отличаются от реальных событий, неоднократно описанных в разные времена очевидцами подобных сцен. Даже детали совпадают, например, с тем что прошлось увидеть и пережить в XVI в. немецкому канониру-наемнику и искателю приключений Гансу Штадену на бразильском побережье, где он, подобно Робинзону Крузо, очутился в результате кораблекрушения. Всех его спутников элементарно съели. Сам же «солдат удачи» уцелел в результате фантастической изворотливости, а затем на протяжении всего своего пленения был свидетелем будничного быта каннибалов, который описал с фотографической точностью:

«В день принесения в жертву пленника, всего связанного, выволакивали на деревенскую площадь. Его тут же окружали женщины, которые его оскорбляли и всячески издевались над ним, но ему разрешалось обороняться от них. Он кидал в них фрукты и черепки от глиняной посуды. Тем временем старухи, разукрашенные черно-красными полосами, с ожерельями из человеческих зубов на шее, притаскивали украшенные орнаментом глиняные горшки, в которых будут сварены кровь жертвы и его внутренности. <...> Когда же наконец ему раскраивали череп, раздавался радостный крик и свист. Если у пленника до казни была жена из местных, то она должна была проливать слезы над убитым, а потом присоединиться ко всеобщему торжеству. Старухи отталкивали одна другую, чтобы поскорее напиться теплой крови, а детям разрешалось погружать в нее ручки. Матери смазывали кровью соски, чтобы и младенцы могли почувствовать ее вкус. Тело разрубалось на части, которые жарились на вертеле, а старухи, которым не терпелось поскорее отведать столь лакомого яства, как человеческая плоть, слизывали капающий с деревянной решетки жир».

В противоположной (восточной) части южноамериканского континента примерно в то же время (и тем более значительно раньше) зафиксированы не менее пикантные факты. Здесь, к примеру, существовали целые питомники для выкармливания жертв, особенно детей (что, в свою очередь, напоминает до боли знакомые с детства картины из русских и европейских сказок о людоедах и людоедках).

«Во многих провинциях они [аборигены. – В.Д.] так любили человеческое мясо и считали его таким лакомством, что еще до того, как умирал индеец, которого они убивали, они пили из нанесенных ему ран кровь и делали то же самое, когда разрезали его на куски, высасывая кровь, собирая ее в ладони, чтобы не потерять ни одной капли. У них были публичные мясные лавки человеческого мяса: из кишок они делали морсильи [кровяные колбасы] и лонганисы [сосиски], набивая их мясом, чтобы они не пропадали. <...> Эта страсть так разрослась, что дело дошло до того, что не щадились даже собственные дети, рожденные иноплеменными женщинами, которых захватывали и пленяли на войне. Они брали их в качестве наложниц, а рожденных ими детей они выхаживали с большой заботой вплоть до одиннадцати или тринадцати лет, а потом съедали их, а за ними и их матерей, когда они уже не могли рожать. Они совершали поступки еще страшнее: многим индейцам, захваченным в плен, они сохраняли жизнь и давали им женщин из своего племени, то есть из племен победителей, а рождавшихся детей они выхаживали, как своих собственных, и, когда они становились подростками, они их съедали, создавая таким образом питомник по разведению детей для того, чтобы питаться ими, и они не испытывали к ним жалости ни как к родственникам, ни как к малолетним существам, к которым даже животные, враждующие между собой, иногда испытывают любовь...»

Аналогичные «питомники» были выявлены и ликвидированы сравнительно недавно в Африке и, в частности, среди племен, обитавших по берегам реки Конго. Подобные эпизоды (а им несть числа) связаны не только с примитивным каннибализмом, но и с человеческими жертвоприношениями, бытовавшими во всякие времена и во всех частях света – вплоть до недавнего времени. Выше уже упоминались современные факты человеческих жертвоприношений у автохтонов Индостана. Но аналогичные явления зафиксированы и на Русском Севере – причем сравнительно недавно. Русский художник-пейзажист Александр Борисов, блестящий ученик Шишкина и Куинджи, всю свою жизнь и творчество посвятил природе Крайнего Севера. Он неоднократно бывал в самых экзотических и отдаленных местах, хорошо знал быт и обычаи местного населения. В 1906 г. в Санкт-Петербурге вышла его книга путевых очерков «У самоедов: от Пинеги до Карского моря», сопровождаемая прекрасными цветными рисунками.

Автор приводит несколько хорошо известных ему примеров человеческих жертвоприношений, практиковавшихся у ненцев еще в начале XX в. Чтобы задобрить высшее божество, от которого, по убеждению аборигенов, зависел промысловый успех, ему приносились в жертву человеческие головы. Борисов описывает несколько подобных случаев. Бывало, что охотник постоянно возил голову с собой. На Новой Земле человеческие жертвы приносились идолам. Наиболее известное святилище находилось на острове Вайгач, неоднократно описанное этнографами и археологами. За многие века на капище скопилось множество небольших идолов менгирного типа. Судя по всему, в прошлом также практиковались человеческие жертвоприношения.

Отголоски подобной «практики», имеющей общемировое распространение, сохранились и в русском фольклоре. Кому не известны, скажем, хрестоматийные причитания, перекочевавшие в детский фольклор:

Костры горят горючие,
Котлы кипят кипучие,
Ножи точат булатные,
Хотят меня зарезати.

Для современного человека, оторванного от исконных древних корней, это – всего лишь плач братца Иванушки, обернувшегося козленочком.

В действительности же это отголосок древнейшей эпохи, практиковавшей жертвоприношения, – причем не одних животных, но и – увы! – людей. Приведенное четверостишие – дошедший сквозь тысячелетия вопль объятой ужасом жертвы. Ужас этот был так велик, что он повергает в трепет и современного читателя (слушателя) – особенно ребенка. Представляется, что рифмованные строчки причитания сохранились от тех невообразимо далеких дней практически в неизменном виде.

Жертвоприношения, освященные тысячелетней традицией, практиковались повсеместно. Рудименты кровавых треб (так они именовались по-древнерусски) долгое время сохранялись на Руси. Одна из первых русских бытописательниц Екатерина Алексеевна Авдеева (урожд. Полевая; 1789–1865), будучи замужем за иркутским купцом, много путешествовала по Сибири. Она написала и издала две очень ценные в этнографическом отношении книги: «Записки и замечания о Сибири. С приложением старинных русских песен» (1837) и «Записки о старом и новом русском быте» (1842). Впечатляюще очеркистка рассказывает о старинном обычае, распространенном среди сибирских крестьян: при постройке нового дома во имя будущего счастья и здоровья хозяев отрубалась голова у петуха и тайно закапывалась в переднем углу избы.

Петух, конечно, не человек, но и человеческие жертвы, увы, тоже приносились. В «Житии Георгия Амастридского» – памятнике, созданном в 40-е годы ГХ в. и почему-то выпавшем из поля зрения современных исследователей, – говорится о человеческих жертвах «девиц, мужей и жен», приносимых русами до введения христианства. Один из вождей русов прямо спрашивает: «Разве мы не приносим такие жертвы каждый день?»

Традиции, связанные с языческим ритуальным жертвоприношением, до недавнего времени бытовали чуть ли не в каждой белорусской деревне и выражались, главным образом, в закалывании кабана на Коляду (то есть перед Рождеством). Вот как описывает это фактически древнейшее священнодействие известный белорусский этнограф Адам Егорович Богданович (1862–1940):

«Сначала кабану делают крестообразно надрез на груди; потом перерезают горло и собирают кровь в особый сосуд (из крови, смешанной с мукой, пекут блины). Если кровь льется обильно, непрерывной струей – это значит, что лето будет дождливое; отсюда вывод, что навоз надо запахивать, а не сеять «под пристилку». Длинная грудобрюшная преграда – по-белорусски коса – предвещает долгое лето; если она быстро суживается к концу – это знак, что только первые посевы будут удачны. Наблюдают, каких зерен больше в требухе, полагая, что такой род хлеба будет наиболее урожайным. Так гадают старики, отцы семейств, озабоченные на счет урожаев будущего года, а девушки, заинтересованные больше по части женихов, получают в свое распоряжение печень и, всматриваясь в ее блестящую поверхность, стараются увидеть там отражение своей будущей судьбы. Во всем этом нельзя не усмотреть связи с языческими жертвоприношениями, которые, как известно, сопровождались гаданиями по внутренностям жертвенных животных».

Это – славяне, недавнее время. Очень похожие на этрусков и другие древние народы, которые гадали по внутренностям, особенно – на печени. Что же происходило в других местах? Хроники донесли до наших дней бесстрастные свидетельства очевидцев. Десятки и сотни тысяч современных туристов любуются ступенчатыми пирамидами Мексики и Центральной Америки, этими архитектурными шедеврами, построенными в разные века древними ацтеками, майя и прочими народами, которые были уничтожены западной цивилизацией. Но, испытывая эстетическое наслаждение от встречи с прекрасным, мало кто вспоминает, что эти святилища предназначались не только для наблюдения за звездами и для астрономических и календарных вычислений, демонстрации царской власти и поклонения богам, но и для изощренных человеческих жертвоприношений.

Чтобы представить действительную картину происходившего здесь менее чем пять веков назад, совершим мысленно подъем вверх по 114 ступеням главной пирамиды Теночтитлана – столицы ацтекского государства – вместе с его последним властителем Монтесумой, великим завоевателем и авантюристом Эрнаном Кортесом и «солдатом» Берналем Диасом. Последний из названных сохранил для потомков самое ценное от той утраченной навсегда эпохи, – факты (ибо на месте самой пирамиды в настоящее время возвышается главный собор Мексики – символ победы католичества над язычеством; сама же столица была разрушена до основания – в буквальном смысле слова).

«На вершине пирамиды на открытом воздухе стояли громадные валуны, на которых приносили в жертву богам несчастных индейцев. Там мы увидели большое неуклюжее изваяние, похожее на дракона, и множество других каменных фигур с жестокими, злыми лицами, – сколько же крови пролилось на наших глазах в тот день! Потом Монтесума повел своих гостей полюбоваться богом Уицилопочтли. У него было широкое лицо и чудовищные, вселяющие панический страх глаза. Перед ним догорали сердца трех индейцев, которых принесли ему в жертву. Стены и пол храма были настолько густо залиты кровью, что казались черными, а во всем помещении стояла отвратительная вонь. В, храме другого бога тоже все вокруг было залито кровью: и стены, и даже алтарь, стояло такое зловоние, что мы едва дождались момента, чтобы поскорее уйти оттуда».

«К ним [пленникам] подошли пятеро жрецов и пальцем указали на того, кто стоял в первом ряду... Каждого из них провожали до того места, где стоял царь, и силой заставляли его стать на камень, похожий на солнце. Потом они опрокидывали его на спину. Один из жрецов держал пленника за правую руку, второй – за левую, третий – за левую ногу, четвертый – за правую, а пятый в это время ловко привязывал его шею к камню веревкой. Теперь несчастный не мог шевельнуть и пальцем. Царь, взмахнув ножом, вонзил его пленнику в грудь. Разрезав ее пошире, он вырвал у него сердце и поднимал его обеими руками вверх, предлагая этот дар Солнцу. Когда сердце в его руках остывало, он, налив из него крови в пригоршню, разбрызгивал ее в направлении светила. Потом бросал сердце в специальную кругообразную выемку в камне». <...>

«Только после того, как были заколоты все пленники, наступила очередь женщины, олицетворяющей богиню. Она была последней. К ней подошли жрецы и занимались ею. Закончив [ритуальное половое] общение с ней, они уложили ее спиной на каменный жертвенник и крепко держали ее. Жрецы широко раздвинули ее ноги, раскинули руки, выпятили ее грудь, пригнув голову к земле. Наклонившись над жертвой, они с силой прижали к ее горлу длинный костяной, весь усеянный острыми шипами нос рыбы-меча с иглами с обеих сторон. Палач, сидя, наблюдал за подготовкой. Он встал. Подойдя к жертве, он ножом распорол ее грудь. Кровь, словно закипев, забила фонтаном. Нащупав руками сердце, он вырвал его из груди, подняв его высоко, к Солнцу. Это жертвоприношение предназначалось ему, их главному Богу».

Безусловно, характер жертвоприношения менялся в течение веков и тысячелетий. Человеческие жертвы повсюду заменялись животными, растительными плодами или иными дарами, хотя еще в начале нынешнего века среди некоторых народностей Русского Севера еще бытовало мнение, что человеческая жертва намного действеннее животной. Русский фольклор также хранит память о трагических ритуалах.

* * *

Русская Баба Яга – несомненный носитель древнейшей матриархальной символики. Ее устрашающие черты – результат неизбежной демонизации поверженных былых властительниц после победы патриархального строя. Даже в ее имени, судя по всему, закодирован намек на матриархальное прошлое. Никто не дал вразумительного объяснения, что такое Яга, или в фонетической транскрипции – ага[й]. Наиболее правдоподобными представляются объяснения, связывающие имя хозяйки избушки на курьях ножках со словом «ягать» – «кричать». (В данном смысле имя великого князя Литовского Ягайлы (Йагайлы; Ягеллы) – первого короля объединенной польско-литовской Речи Посполитой и родоначальника династии Ягеллонов – означает «горлопан», «ругатель», а в еще более точном смысле – «матерщинник».)

Проводились также санскритские параллели: слова «йага» и «йога» идентичны по вокализации и, следовательно, Йагу можно интерпретировать как Йогиню – вещую колдунью и волшебницу. Допустимо также предположить, что русское утвердительное восклицание «ага!» тоже как-то связано с именем Йаги.

Возможно, когда-то оно означало обычное матриархальное приветствие или здравицу в честь Великой богини Йаги. Наподобие ведийского восклицания «Сваха!» («Во здравие!», «Да будет благо!»). Или же вроде самого знаменитого и крепкого русского ругательства, поминающего мать. Учеными давно установлено, что первоначально оно означало всего лишь приветствие, фиксирующее принадлежность к данному материнскому роду (такое общепринятое в научных кругах объяснение вошло даже в роман-эпопею Максима Горького «Жизнь Клима Самгина»).

Но не менее интересен и другой аспект проблемы. Значение лексемы «ага» связано вовсе не со злым, а с добрым и благостным началом. Достаточно вспомнить, что означают русские имена с этим корнем греческого происхождения: Агафон (переводится «добрый», «благостный») и Агафья (Агата) (переводится «добрая», «хорошая»). Есть еще более редкие и экзотические имена, но зато не менее показательные: Агапа (что значит – «любимая») и Агап (полное имя – Агапион или Агапит, что значит – «любимый»). Все имена созвучны, но происходят от разных греческих слов: agathos – «добрый, хороший»; agathe – «добрая, хорошая» от agathon – «добро, благо»; agape – «любовь» от agapao – «любить». Это лишний раз подтверждает выдвинутое предположение, что Йага как Великая богиня первоначально была наделена не только отрицательными, но и многими положительными чертами и вообще, как и положено, представляла собой классическое воплощение Женского Начала со всеми его функциями и атрибутами.

Сказанное выше косвенно подтверждает и вторая часть названия подземной страны Агарты. Метод археологии языка и реконструкции смысла приводит к следующим выводам. Если проанализировать фонетический субстрат rt, то он вполне сопрягается с санскритскими словами rata («наслаждение в смысле удовольствия») и rati («наслаждение в смысле сладострастия»). Рати – имя древнеиндийской и современной индуистской богини любви, сексуального наслаждения и изысканного сладострастия. Она – дочь злокозненного демона Мары и жена бога любви Камы (в честь него создан знаменитый эротический трактат «Камасутра»). И она во многом напоминает свою ближневосточную сестру – необузданную и ненасытную богиню Иштар, но Рати менее кровожадна и более утонченна.

Взгляните на изображение общеарийской богини любви и сексуальной страсти, – быть может, когда-то именно так выглядела и русская Баба Яга. Однако в дальнейшем, при дифференциации этносов, языков и культур, а также при смене идеологических доминат и мировоззренческих парадигм произошла демонизация образа Великой богини и превращение ее в злобное и зловредное существо. (По той же схеме и тем же причинам, как было показано выше, происходила и демонизация горгоны Медусы – превращение ее из прекрасной девы-лебедя в безобразного и смертоносного монстра.)

Доказательства прошлых сексуальных функций Бабы Яги можно отыскать, как бы это странно ни показалось на первый взгляд, в джунглях Амазонки. Дело в том, что популярная русская сказка «Гуси-лебеди» с выслеживанием и преследованием Бабой Ягой мальчика и кульминационным перегрызанием ею дуба самым неожиданным для современного читателя образом повторяет сюжетную линию в сказках и мифах южноамериканских индейцев. Разница лишь в том, что южноамериканская ведьма занимается сексуальными домогательствами, а дерево, где спасается герой, пытается перегрызть с помощью зубастых гениталий. По мнению исследователей, в южноамериканском мифе закодированы некоторые характерные особенности, присущие матриархальным отношениям, и точно такой же смысл первоначально заложен в русской сказке (что лишний раз подтверждает общность культурных, мифологических и языковых корней всех народов мира). Что касается зубастых гениталий, то их образ подсознательно заложен в памяти каждого человека – как скрытое воспоминание о родах, во время которых страдает не только мать-роженица, но и новорожденное дитя. Устойчивый и не очень приятный образ, сопровождаемый чувством неподдельного ужаса, постоянно возникает у некоторых людей во сне, а также вызывается в лабораторных и клинических опытах с применением галлюциногенных препаратов. Такие эксперименты на протяжении многих лет проводились известным американским психологом (чешского происхождения) Станиславом Гроффом с привлечением тысяч добровольцев, и во всех случаях был получен однозначный результат, о чем автор уникальной методики подробно рассказывает в ряде монографий, в том числе и в изданной во многих странах мира книге «За пределами мозга: рождение, смерть и трансценденция в психотерапии» (русский перевод – 1993 год). В книге, помимо статистики, приводится множество иллюстраций.

Память о былом языковом единстве и, возможно, о богине любви, Рати, сохранилась в современном русском языке. Слово «рачительный» в современном понимании означает «старательный», «заботливый», «усердный». Образовано оно от древнерусского слова «рачити», означавшего «любить» и «желать». До недавнего времени и на протяжении всей истории русской письменной культуры слово «рачительный» означало прежде всего «любовный», «прекрасный», «восхитительный». Соответственно «рачитель» значило «возлюбленный», «рачительница» – «возлюбленная», «рачительство» – «любовь», «страсть» и «влечение» (в одной древнейшей переводной рукописи про сладострастие Афродиты сказано: «Афродитию же желание и рачительство нарекоша»). Нетрудно догадаться, что все перечисленные слова происходят из одного праязыкового источника, общего и для санскритского слова rati, и для имени богини Рати (только за многие тысячелетия самостоятельного языкового развития звук «т» превратился в «ч»).

Как и у других персонажей, в образе Бабы Яги прежде всего закодирован скрытый, тайный смысл русской волшебной сказки. Даже развитие сюжета, как правило, напоминает путешествие не только в пространстве, но и во времени, причем в обратном направлении – от патриархата (абстрактный царь и его сыновья) к матриархату. Маршрут героя за тридевять земель в тридесятое царство, кстати, также допустимо трактовать, как путешествие во времени, скажем, как продвижение в глубь тридцати поколений или династий.

В царстве Бабы Яги властвуют, как правило, представительницы женского пола: Баба Яга, ее сестры и ее дочери. О их мужьях, между прочим, почему-то вообще не упоминается. Подобная ситуация хорошо известна историкам первобытного общества. Она полностью соответствует беспорядочным и неконтролируемым половым связям, присущим матриархату, когда установление отцовства становится проблематичным, а следовательно – и ненужным. Отсюда неудивительно, что и число дочерей Бабы Яги может превышать цифру 40, как, например, в популярной сказке из афанасьевского Сборника о Заморышке, вылупившемся вместе с братьями из яиц. В поисках невест герои оказываются во владениях Бабы Яги, чьи чертоги мало напоминают безоконную избушку на курьих ножках:

«Заехали молодцы за тридевять земель; смотрят: на крутой горе стоят белокаменные палаты, высокой стеной обведены, у ворот железные столбы поставлены. Сосчитали – сорок один столб. Вот они привязали к тем столбам своих богатырских коней и идут во двор. Встречает их Баба Яга: «Ах вы, незваные-непрошеные! Как вы смели лошадей без спросу привязывать?» – «Ну, старая, чего кричишь? Ты прежде напои-накорми, в баню своди, да после про вести и спрашивай». Баба Яга накормила их, напоила, в баню сводила и стала спрашивать: «Что, добрые молодцы, дела пытаете, иль от дела пытаете?» – «Дела пытаем, бабушка!» – «Чего ж вам надобно?» – «Да, невест ищем». – «У меня есть дочери», – говорит Баба Яга, бросилась в высокие терема и вывела сорок одну девицу. <...> Поутру встала Баба Яга, глянула в окошечко – кругом стены торчат на спицах дочерние головы; страшно она озлобилась, приказала подать свой огненный щит, поскакала в погоню и начала палить во все четыре стороны. Куда молодцам спрятаться? Впереди сине море, позади Баба Яга – и жжет и палит! Помирать бы всем, да Заморышек догадлив был: не забыл он захватить у Бабы Яги платочек, махнул тем платочком перед собою – и вдруг перекинулся мост через все сине море; переехали добрые молодцы на другую сторону. Заморышек махнул платочком в иную сторону – мост исчез. Баба Яга воротилась назад, в братья домой поехали».

* * *

Кодирование сказочных мифологем принимает подчас самые неожиданные и непредсказуемые формы. Одной из первых сказок чуть ли ни каждого русского ребенка становится небольшая и простенькая, на первый взгляд, сказочка про Курочку Рябу. Помните? Снесла курочка яичко, а мышка бежала, хвостиком вильнула, яичко упало и разбилось; тогда несушка и заявила: «Я такое яйцо снесу, которое вовек никому не разбить. Золотое!» Между тем в бесхитростном сюжете скрыт глубочайший смысл. Он присутствует там в виде символа, восходящего к древнейшему архетипу Космического яйца, – символу, повсеместно распространенному у индоевропейских и семитско-хамитских, финно-угорских и тунгусо-манчжурских, китайско-тибетских и полинезийских, африканских и индейских и других народов. Само по себе это свидетельствует не только об их тесном взаимодействии, но и былом родстве и общих мифологических воззрениях. Согласно мифопоэтической традиции этих народов из Мирового (Космического) яйца возникает вся зримая Вселенная, мир богов и людей.

Космическое яйцо древних мифологий имеет вовсе не метафорический, а реальный вселенский смысл, что косвенно подтверждают древнеиндийские и индуистские астрономические трактаты, именуемые «сиддханта». В самом древнем из них, предположительно написанном пять тысяч лет тому назад, говорится о яйце Брахмы – месте обитания Верховного божества. Оно представляет собой шар из звезд поперечником более 18 квадриллионов (18×1015) йоджан, то есть около четырех тысяч световых лет, что соответствует размерам некоторых галактик. Уместно предположить, что в русле общеарийской идеологии, носителями и хранителями которой были профессиональные жрецы (впоследствии это – брахманы у индийцев, маги у иранцев, друиды у кельтов, волхвы у славян и т.д.), были распространены именно такие представления о Вселенной в виде Космического яйца, как это описывается в сохранившихся, к счастью, хотя и сильно «брахманизированных» источниках. Ибо у всех других индоевропейских народов (включая и недошедшие части древнеиранской «Авесты») систематизированные космологические знания были утрачены после уничтожения или вымирания языческих жрецов, не сумевших оставить преемников и обеспечить передачу древнейшего знания последующим поколениям.

В ведийской космогонии Мировое яйцо – золотое. Это и есть прообраз того самого золотого яичка, которое снесла Курочка Ряба, космотворящая птица. Правда, в русской сказке весь мифологический антураж испарился и. остался только закодированный образ-символ, передаваемый от поколения к поколению и усваиваемый с младенческих лет. Расшифровка закодированной архаичной символики сказки о золотом яичке представлена в знаменитом эссе Максимилиана Волошина «Аполлон и мышь» (1911), которое в свое время пленило о. Павла Флоренского (он так и написал: «плененный... мышью – Священник Павел Флоренский». Все дело в том, что и Мышь и Золотое яйцо – аполлонийские образы. Издревле известен культ Аполлона Сминфея (Мышиного) (см., например, «Илиаду», 1, 37–42), впитавший память о древнейших исторических событиях, истинный смысл которых был неясен уже во времена Гомера.

Странное прозвище Аполлона предполагало победу над мышами. Победителем мыши, наступившим на нее стопой, изображен Солнцебог в известной скульптуре Скопаса. В память об этом совершенно непонятном, с точки зрения современного обывателя, событии жрецы Аполлона держали при храмах белых мышей. На монетах троадской Александрии и острова Тендоса фигура мыши выбивалась перед фигурой сидящего или идущего Аполлона. А в храме, посвященном «Мышиному» Аполлону в Тимбре, совершались человеческие жертвоприношения.

Аполлон – бог Солнца, а золотое яйцо – его символ. Знаменитая коллизия ныне детской русской сказки: «Мышка бежала, хвостиком махнула – яичко упало и разбилось» – закодированная информация о борьбе Солнца с мышью, в которой Аполлон первоначально терпит поражение, так как олицетворяемое им золотое яйцо оказалось разбитым. Волошин блестяще проанализировал на первый взгляд незамысловатый сюжет русской сказки с символической точки зрения, выявив глубинный смысл борьбы жизни со смертью: «Нет сомнения, что золотое яичко, снесенное рябою курочкой, – это чудо, это божественный дар. Оно прекрасно, но мертво и бесплодно. Новая жизнь из него возникнуть не может. Оно должно быть разбито хвостиком пробегающей мышки для того, чтобы превратиться в безвозвратное воспоминание, в творческую грусть, лежащую на дне аполлонийского искусства. Между чем простое яичко – это вечное возвращение жизни, неиссякаемый источник возрождений, преходящий знак того яйца, из которого довременно возникает все сущее».

Но Волошин и другие комментаторы прошли мимо другого – этносоциального – смысла борьбы Аполлона с мышью, заключающегося в древнейшем противоборстве между двумя первичными родоплеменными общностями на стадии расщепления и обособления языков и культур. В этом смысле мышь – тотем той доиндоевропейской этносоциальной структуры, которая противостояла родоплеменной структуре, связанной с Аполлоном, тотемом которого был лебедь.

Первоначально победил этнос, чьим тотемом была мышь. Возможно и даже скорее всего, эта победа выражалась не в физическом истреблении людей или целого народа, а в вытеснении аполлонийской родоплеменной общности с ранее занимаемых северных территорий, что в конечном счете привело к продвижению и переселению прапредков эллинов на Балканы. В итоге же Аполлон и аполлонийцы могли считать себя победителями, ибо восторжествовала жизнь, сохранилась культура и возникла новая религия. Потому-то Аполлон Сминфей представлялся эллинам Победителем Мыши и изображался наступившим на нее пятой.

Заставляет задуматься и установленный учеными еще в прошлом веке факт, что мышь выступала в качестве тотема у семитских племен. Не свидетельствует ли это, что борьба Аполлона с мышью (а быть может, тотемов белой и серой мышей) отражает эпоху первоначального разделения индоевропейцев и семитов и вычленения их из некогда единой этнической общности? Что касается русского народа, то отголоски тотемических верований, связанных с мышью, сохранились и по сей день в некоторых обычаях и фольклорных сюжетах. Так, элементы принесения в жертву прослеживаются в поговорке, сопрягаемой с зубной болью или удалением молочного зуба: «Мышка-мышка, возьми зуб!» Сберегательные функции, присущие всякому тотему, явственно проступают в популярном сюжете русской сказки, где мышка помогает падчерице спастись от медведя: бегает от него с колокольчиком при игре в жмурки, где ставкой является жизнь («Поймаю – съем!»).

Еще один отголосок древнейших космологических представлений, закодированных в русских сказках, – яйцо, в котором сокрыта Кощеева смерть, а точнее – тайна бессмертия. Еще один популярный сюжет русского фольклора – золотое, серебряное и медное царства, каждое из которых возникает из яйца (и может опять в него свернуться).

Представление о Вселенной, как Космическом яйце, не было случайным. С точки зрения обыденного восприятия, звездное небо окружает Землю, как скорлупа окружает содержимое яйца. Остальное также нетрудно домыслить: яйцо возникает не само по себе, а сносится несушкой, значит, и у Космического яйца должен быть свой творец; яйцо существует не ради самого себя, а для произведения потомства, – значит, и Космическое яйцо – порождающее средоточие жизни и всего многообразия мира. Потому-то в древних культурах яйцо и олицетворяло Солнце как источник весеннего возрождения и творческих сил природы. В русских сказках, по мнению некоторых исследователей фольклора, Солнце принимает зооморфный образ Жар-птицы, которую похищают силы Тьмы или Зимы в образе колдуна или царя-чародея; однако Жар-птица успевает снести золотое яйцо – источник последующей жизни, света и тепла.

В иконографии Древнего Египта нередко встречается изображение яйца как атрибута бога. Так, Солнце-бог – Пта изображался с яйцом, символизирующим Солнце; считалось, что Пта катает яйцо-Солнце по небу (любопытно совпадение имени древнеегипетского божества Пта(х) и русского слова «птаха», что отнюдь не может считаться случайным совпадением, – их роднит не только общее звучание, но и общая атрибутика, какой является яйцо).

В мифологии полинезийцев видимый мир олицетворяет курица, в которой скрывался создатель мира бог Тангаров, впоследствии вышедший из яйца. Обломки этого яйца образовали полинезийские острова. Отголоски подобных космологических воззрений есть и в славянском фольклоре; по одному из вариантов украинской сказки, человек в войне птиц и зверей помог первым и в награду получил яйцо, в котором заключался целый Мир (царство).

Архаичная символика яйца в виде скорлупной полусферы явственно обнаруживается в формах некоторых традиционных жилищ – многообразных юртах, эскимосских снежных хижинах иглу, легких тропических куполовидных постройках (например, у зулусов в Африке или у колумбийских индейцев в Южной Америке). К тому же в преданиях этих народов происхождение, конструкция, ориентация по частям света и внутренний интерьер таких жилищ однозначно связывается с космическими представлениями. Впоследствии космоархитектурная символика была перенесена на купола церквей и мечетей, гробниц и индуистских храмов, некоторых буддийских ступ и т.п.

Индоевропейская традиция (включая славянскую и русскую), выводящая миротворение из золотого Космического яйца, восходит к арийским и доарийским временам. В «Законах Ману» – одном из самых известных древнеиндийских литературных источников – космогенез начинается с истечения мужского семени в первичный океан. В результате появляется золотое яйцо – местопребывание творца-прародителя Брахмы. Он-то и разделяет яйцо надвое: верхняя половина – небо, нижняя – земля, а между ними – воздух. Классическим считается описание яйца Брахмы во второй главе первой книги «Вишну-Пураны»:

«53. Оно постепенно разрастается, как круги на воде; это огромное яйцо (составленное из первоэлементов), покоящееся на водах и наделенное первичной материей, (считается) явлением Вишну в образе Брахмы. 54. Властитель мира Вишну, исконный образ которого неявленный, (обретает) здесь явленный образ и сам пребывает в исконном образе Брахмы. 55. Внутренней оболочкой наделенного великим Атманом (Мирового яйца) была (гора Меру), а внешней оболочкой – горы; околоплодные воды образованы океанами. 56. И в этом Яйце, о брахман, были горы, континенты, океаны, планеты, миры, Боги, асуры и люди. 57. С внешней стороны Яйцо окутано водой, огнем, воздухом, пространством, а также источником первоэлементов, первоэлементами, наделенными десятью качествами и великим принципом творения. 58. И еще оно окутано неявленной (первичной материей), о брахман, – (окутано) всеми ими вместе с великим принципом творения; эти семь оболочек, наделенные свойствами первичной материи, окутывают Яйцо как слои скорлупы кокосового ореха».

Божественное прозвище Брахмы было – Лебедь-Калаханса (поэтому и Космическое яйцо считалось лебединым). В санскрите kala-hansa обозначает и лебедя, и гуся. Из последней части санскритского слова путем сложных трансформаций возникло и русское «гусь» (ср., нем. Gans – «гусь»). Отсюда же и устойчивое словосочетание русского фольклора «гуси-лебеди». Интересно, что в название первичного космогенного океана сохранило в современном языке разные обличья. В «Законах Ману» он именовался Нара (n-ar-a) – «воды». К данной лингвистической основе восходят русские слова: нырять, нора и понурый, нерпа (норпа) и нарвал, а также множество разноязычных названий, связанных с водными источниками реки в Индостане (притоки Инда); Нара (приток Оки) в Подмосковье и Нарва (Норова) – река и город; Нарым (приток Иртыша) и Нарын (приток Сырдарьи), озеро Небо и город Норильск (от «нор» – «омут», «яма с водой») (ср. также монг. «нар» – «озеро»; коми «нюр» – «болото»).

Отголоски индоевропейских мифов о Мировом яйце сохранились в фольклоре краинских сербов. По их представлениям, сначала земля была пуста. Не было на ней ничего, кроме одного-единственного камня. Наконец, Бог сжалился и послал петуха, чтобы он оплодотворил землю. Петух скрылся в пещере и снес необыкновенное яйцо. Яйцо раскололось, и из него вытекли семь рек. Реки оросили землю, и вскоре она зазеленела, принесла плоды: яблоки, сливы и даже белый хлеб. В мир пришел Золотой век!

По древней славянской и общеиндоевропейской традиции петух олицетворяет Солнце или тождественен ему. (Отсюда и русский фольклорный эпитет – Петушок Золотой [то есть «солнечный»] Гребешок.) В апокрифе «О всей твари», включенном в рукописный сборник XVI в., хранящийся в Троице-Сергиевой лавре, сохранились отголоски древнейших общеарийских представлений о гигантском солнечном петухе (по-древнерусски – «кур»), который живет на далеком океане (а море ему по колено) и каждый день рождает светлый день.

«Солнце течет на воздухе в день, а в нощи по акияну низко летит, не омочась, но токмо трижды омывается в окияне. Глаголят писания: есть кур [петух], ему же глава до небеси, а море до колена. Егда же солнце омывается в кияне, тогда же окиян всколебается [в оригинале тройное написание слова «океан»: через «о», через «а» и вообще без начальной гласной. – В.Д.] и начнут волны кура бити по перьям, он же очютив волны реет «кокореку!», протолкуется: «Светодавче Господи! Дай же свет мирови!» Егда же то воспоет, тогда все кури воспоют в един час по всей вселенней».

Закодированная формула «мир – яйцо» была настолько стойкой и неискоренимой, что пересилила христианскую догматику и проникла в церковную литературу – сначала в Византии, а затем и на Руси. В одной старинной рукописи читаем: «О яйце свидетельство Иоанна Домаскина: небо и земля по всему подобны яйцу – скорлупа аки небо, плева аки облаца, белок аки вода, желток аки земля».

Из глубокой древности идет обычай одаривать друг друга яйцами и величать их в священных песнопениях. Древнеримский обычай красить яйца Плутарх объясняет тем, что яйцо изображает творца Мира, в себе его заключающего. У персов, задолго до появления христианства, также был известен обычай приветствовать друг друга подарком в виде яиц, окрашенных в разные цвета. Яйца клали в храмах, закапывали в тех местах, где предполагалось строительство (существует предание, что Неаполь построен на яйце).

Неоспоримым свидетельством древнейшего почитания у славян яйца как символа жизнепреемственности и космического возрождения является также обычай крашения и расписывания яиц. Обычай, в настоящее время увязанный с христианской Пасхой, в действительности уходит в самые дальние глубины этнической истории славян и индоевропейцев. Археологи находят писанки (расписные яйца) в древних курганах; в форме народного декоративного искусства они широко распространены у восточных славян. Между прочим, в свое время на Полтавщине в этнографическом отделе города Лубны существовала коллекция, где были собраны тысячи писанок – бесценных памятников архаичной культуры. Писанки донесли до наших времен свидетельство о древнейших космологических и космогонических представлениях, социальных ориентирах и предпочтениях, эстетических ценностях и идеалах. На яйцах воспроизводились солнечные, лунные и звездные знаки, другие смыслозначимые символы, означавшие и родоплеменную принадлежность. По архаичным орнаментам, как по опорным пунктам и вехам памяти, можно восстановить далекое прошлое народов России и основные этапы становления и развития человеческого бытия.

* * *

Среди древнейших знаков и символов, раскрывающих суть господствовавших некогда социальных отношений, есть треугольники и ромбы. Традиционно их орнаментальная конфигурация связывается с изображением женского естества и начала, но, так сказать, в разных «проекциях»: треугольник представляет женские гениталии с их внешней стороны («дельта Венеры»); ромб в более откровенном – вагинальном – ракурсе. С этой смысловой нагрузкой треугольный и ромбический орнамент распространился и закрепился во всех культурах всех народов и континентов.

Не составляют исключения и русские народные традиции. Треугольно-ромбическая символика разворачивается здесь во всем возможном богатстве форм, какие только может предоставить веками и тысячелетиями складывавшийся орнамент. Кстати, в русском вышивальном искусстве хорошо известны и комбинированные узоры, в которых ромб составляется из треугольников. От поколения к поколению передавалось искусство изображения и понимания незатейливой, на первый взгляд, символики; в действительности же в ней заложен глубочайший и жизнезначимый смысл. Никакие социальные и идеологические катаклизмы не смогли вытеснить из народной памяти завещанное предками.

Бесхитростные образы и сюжеты, вышитые на одежде или полотенцах, нарисованные на посуде или прялках, несли емкую мифопоэтическую и мировоззренческую информацию. Сколько, к примеру, может сказать один только узор на конце кружевного полотенца, вышитого в начале века Лукерьей Елисеевной Студенковой (р. 1898 г.) из села Язовая Верх-Бухтарминской волости Томской губернии. Искусствоведческая и мировоззренческая экспертиза, сделанная Л.М.Русаковой, приводится в ее монографии «Традиционное изобразительное искусство русских крестьян Сибири» (Новосибирск, 1989) (фотографии из-за низкого полиграфического качества мы здесь не помещаем).

«Горизонтально организованная композиция трехчастна. В центре нижней ее части фронтально изображено дерево, справа и слева от него – два оленя в геральдической позе. <...> Дерево, изображенное в узоре, не существует в природе. Присмотримся к нему повнимательнее. Его ствол четко делится на две части. Нижний конец дерева представляет собой треугольник, обращенный вершиной вниз [выше говорилось, что это – общемировой символ женского естества. – В.Д.], от которого слева и справа от ствола тянутся вверх изогнутые «росточки». В средней части ствол имеет три пары коротких «веток», чуть ниже, на «ветках» подлиннее, – два гипертрофированных плода. Венчает дерево пышный цветок... <...> В узоре полотенца воплощен структурированный Космос. В нем четко представлена трехчастная вертикальная организация пространства Вселенной: нижний мир – корень и ростки, средний – ветки и плоды, верхний – цветок, что соответствует подземной, земной и небесной сферам мироздания. Трехчастность по вертикали соответствует прошлому – настоящему – будущему; в генеалогическом преломлении – это: предки – нынешнее поколение – потомки. Вместе с тем дерево разделяет и одновременно сводит воедино основные бинарные семантические противопоставления: небо – земля, земля – преисподняя, день – ночь, лето – зима, правое – левое, жизнь – смерть, доля – недоля и т.д. <...> Треугольник, обращенный вершиной вниз, в данном контексте полисемантичен. В изобразительном искусстве треугольник как знак уже со времен верхнего палеолита символизировал женский образ. В ритуальных фигурках трипольской культуры третьего тысячелетия до н.э. треугольник натуралистически подчеркивал признак женского пола. Ту же семантику он несет и на женских статуэтках анауской культуры эпохи бронзы. В рассматриваемом узоре полотенца треугольник в основании дерева, вероятно, символизирует женское порождающее начало, связанное с землей.

Треугольные и ромбические элементы традиционны в искусстве изготовления и украшения ковров (особенно в исламских странах, где изображение человека и отдельных частей его тела традиционно запрещены, женская детородная символика получила особенно развитое и изощренное изображение). То же можно сказать и о янтрах – тантрических диаграммах для медитации; во многих из них акцент сделан на треугольники и ромбы – живую память, в том числе и о далекой эпохе матриархата. Безусловно, в настоящее время после чуть ли не полной утраты былых традиций сохранившийся практически в первозданном виде орнамент никакой экспрессивной сексуальной нагрузки давно уже не несет. Однако половая принадлежность по-прежнему сохраняется, и узоры, берущие свое начало в матриархальных глубинах, как и тысячи лет назад, украшают в основном женскую одежду, предметы женского быта и обихода или же свадебное убранство невесты.

* * *

Отечественные приверженцы концепции «засеянного поля» правы лишь в одном: архаичная матриархальная традиция, берущая свое начало от самых истоков человеческого общества, в дальнейшем, по прошествии тысячелетий и после преодоления ряда ступеней по пути социального и хозяйственного прогресса, была спроецирована и на земледельческие культы. Тем более что для этого были веские основания: земля всегда ассоциировалась с жизнетворящим женским началом, о чем уже достаточно подробно говорилось выше. На соответствующие ритуалы, в особенности связанные с посевом и сбором урожая, была наложена давно сформированная идеология прошлого и перенесена женская символика, образы которой встречаются на предметах материальной культуры и наскальных рисунках со времен Древнекаменного века.

Оттуда же во многом ведет свое начало и церемониальная сторона, принимающая порой самые разнузданные формы. Этнографы прошлого достаточно потрудились, чтобы собрать множество убедительных доказательств, которые подтверждают сохранившуюся практически до наших дней связь архаичных сексуальных традиций с земледельческим культом. Данные факты суммированы, к примеру, в классическом 12-томном труде Дж. Дж. Фрэзера «Золотая ветвь» (+ еще один так называемый «Дополнительный том»). Российскому читателю перевод книги доступен как в сокращенном, так и в полном, неадаптированном виде, откуда и заимствованы нижеприводимые отрывки.

«Обряды, с незапамятных времен связывающиеся с обеспечением племени пищей, после того как источником ее стало земледелие вместо охоты, естественно развились в магический церемониал, имеющий целью стимулирование естественного плодородия. Вера в то, что половой акт не только помогает получению обильного урожая, но даже прямо необходим для этого, получила всеобщее распространение на ранних стадиях развития человеческой культуры.

<...> Жители Перу соблюдают строжайший пост и полностью воздерживаются от половых сношений перед праздником, которым они отмечают созревание груш (палта). При наступлении праздника нагие мужчины и женщины собираются вместе и бегут наперегонки, после чего мужчины совершают половой акт с теми женщинами, которых им удается догнать. Подобные ежегодные празднества, во время которых допускается неограниченная свобода половых сношений, происходили в Чили, Никарагуа, а у некоторых мексиканских племен сохранились и до наших дней. Священные празднества Джурупури у уопов и ряда других племен в долине Амазонки представляют собою не что иное, как временное допущение промискуитета, когда старые и молодые мужчины и женщины совокупляются совершенно свободно. У чороти все ритуальные танцы сопровождаются публично и без ограничения совершаемыми половыми актами. Таковы же обычаи бороро. У патагонцев главный религиозный праздник, называемый Камаруко, представляет собой всеобщую оргию. У племен, населяющих прерии Северной Америки и низовья Миссисипи, празднества в честь урожая связаны с допущением промискуитета, причем старые мужчины и женщины увещевают молодежь, чтобы она предавалась половым сношениям безо всякого разбора.

<...> На некоторых островах, которые расположены между западной частью Новой Гвинеи и северной частью Австралии, языческое население рассматривает Солнце как мужское начало, оплодотворяющее землю, являющуюся женским началом... Каждый год в начале периода дождей господин Солнце нисходит в священное фиговое дерево, чтобы оплодотворить землю... По случаю этого праздника приносят в жертву множество свиней и собак. Мужчины и женщины предаются сатурналиям, посреди огромной толпы под пляски и пение публично инсценируется мистическое соединение Солнца и земли путем реального совокупления мужчин и женщин под деревом.

<...> У даяков на Северном Борнео во время празднества, именуемого бунут, предназначенного для обеспечения плодородия почвы и получения обильного урожая риса, в течение четверти часа допускается неограниченная свобода половых сношений, после чего восстанавливаются совершеннейшие приличия и порядок... У джакунов в Малайе в период сбора урожая риса мужья обмениваются женами.

...В Британской Новой Гвинее, <...> чтобы оплодотворить пальмы саго, люди вступают в беспорядочные половые сношения, чтобы получить животворную жидкость, которой натирают стволы саговых пальм». <...>

И так далее. Причем безотносительно – идет ли речь о южных этносах или же о северных. Еще в начале нынешнего века из российских газет можно было почерпнуть, к примеру, следующие сведения:

«Из всех учений христианства учение о целомудрии и браке оказало всего менее влияния на жизненные привычки крещеных самоедов, тунгусов и проч. Из Яркина в северной Сибири один наблюдатель сообщает: «Чувство стыдливости здесь, по-видимому, совершенно отсутствует. Все отправления человеческого организма совершаются публично. Того, кто не привык к такому образу жизни, все, что он должен здесь видеть и слышать, настолько унижает и оскорбляет в собственных глазах, что он готов презирать себя и весь мир. Это отсутствие стыдливости еще более поддерживается тесным сожительством женатых и холостых. Половая зрелость, по-видимому, наступает здесь раньше, чем где бы то ни было. Гостеприимство заключает в себе, между прочим, и обмен женами».

Вышеприведенные факты касаются обычаев, соблюдавшихся еще сравнительно недавно. А вот что бесстрастно сообщает хронист Гарсиласо де ла Вега в своей знаменитой «Истории государства инков»:

«В остальных обычаях, таких как брак и сожительство, индейцы того язычества были не лучше, чем в одежде и в еде, потому что многие племена соединялись для сожительства, словно звери, как им доводилось встретиться, не зная, что такое собственная жена; а другие женились по своей прихоти, не считаясь с тем, что это были их сестры, дочери и даже матери. У других народов соблюдалось исключение только лишь в отношении матерей; в других провинциях считалось дозволенным и даже достойным похвалы, если девушки вели себя как можно более безнравственно и беспутно, и для самых распущенных из них замужество было больше всего гарантировано, так как среди них они наиболее высоко ценились; по крайней мере девушки такого поведения считались заботливыми, а о честных девушках говорили, что их никто не хотел из-за их слабости. В других провинциях были противоположные обычаи, ибо матери охраняли там дочерей с огромной тщательностью, а когда решался вопрос об их замужестве, их выводили и на виду у всех и в присутствии родственников, которые нашли суженого, своими собственными руками лишали их целомудрия, предъявляя всем доказательство их хорошего поведения. В других провинциях девственницу, которая должна была выходить замуж, лишали целомудрия самые близкие родственники жениха и его самые большие друзья, и при этом условии заключался брак, и такой ее получал затем муж».

Казалось бы, русский народ, живший под жестким контролем клира по патриархальным и чуть ли не по домостроевским традициям, чаша сия миновала. Как бы не так! В конце прошлого – начале нынешнего века в Ярославле вышли четыре тома документов, озаглавленные «Обычное право. Материалы для библиографии обычного права». Их составитель – русский юрист и этнограф Евгений Иванович Якушкин (сын известного декабриста; 1826–1905). В этих томах собраны и систематизированы выдержки из провинциальной периодики за несколько десятилетий. Факты (и ничего, кроме фактов!), которые здесь приводятся, могут поколебать какие угодно идеализированные представления о национальных обычаях. В частности, это относится к множеству неоспоримых свидетельств о полной свободе сексуальных – в том числе добрачных – отношений, зафиксированных по всей России и, в частности, на Севере, например, в Пинежском уезде Архангельской губернии или в Енисейской губернии в Сибири.

В Томской губернии крестьяне-переселенцы, как и инородцы, совершенно спокойно относились к нарушению целомудрия: «Несмотря на ближайшее родство, любовные связи брата с сестрой, отца с дочерью и т.п. считаются дозволенными и называются «просто птичьим грехом» по уподоблению птицам, вышедшим из одного гнезда». Далее следует множество подобных фактов, сообщаемых провинциальными корреспондентами: например, об эпизодах так называемого «свального греха», о подчеркнутой и демонстративно афишируемой свободе добрачных сексуальных отношениях у казацкой молодежи, о деревенской проституции в Калужской губернии, а также о «гостеприимном гетеризме», когда хозяин уступает гостю на ночь жену для любовных утех. И т.д., и т.п. – чуть ли не целый том.

* * *

В эпоху матриархата свободные и беспорядочные сексуальные отношения между полами были господствующими и повседневными (а не только во время празднеств). Постепенно добрачный промискуитет сошел на нет, сохранившись только во время ритуальных действ и празднеств, в том числе и в европейской сексу льной культуре (знаменитые дионисии, сатурналии и вакханалии). Церковь беспощадно преследовала и карала любые рецидивы языческих традиций. Однако земледельческая обрядность – слишком серьезная вещь, чтобы просто так исчезнуть. До недавнего времени, хоть и редко, но все же фиксировались этнографами обычаи, уходящие в глубь веков и тысячелетий, связанные с сопряжением архаичных верований и земледельческой практики. У славян практиковался выход, бегание и катание обнаженных женщи на вспаханном поле с целью передачи ему женской плодоносной энергии. Считалось также полезным для обеспечения гарантированного и обильного урожая соитие мужа и жены прямо на вспаханном пол перед началом сева.

Последняя традиция, судя по всему, уводит к самой заре земледелия, получившей отражение в древне реческом мифе о богине плодородия Деметре. На свадьбе Кадма – легендарного основателя Фив – Деметра не устояла перед красотой другого земледельческого божества – Иасиона (раньше писалось – Ясион, что более правильно, так как лучше отражает общеиндоевропейский корень «яс»; тот же самый, что и в русских словах «ясный», «ясень» и др.). Деметра, не стесняясь, увела избранника из-за свадебного стола прямо в ночь, и в порыве неописуемой страсти они предались любви на трижды вспаханном поле. И хотя Зевс, увидев перепачканную рубаху сестры, в наказание за бесчестие тотчас же поразил Иасиона молнией, магический обряд соития с женщиной на еще незасеянном поле сделался повсеместно распространенным.

Эти и другие обряды восходят к седой арийской древности, когда земледелие только зарождалось и было немыслимо без магических действий, а человек не отделял себя от жизнетворящей и плодоносящей природы. В лапидарной форме данная истина высказана в Коране: «Ваши женщины для вас как поля». В одном из самых архаичных и почитаемых ведийских памятников «Законы Ману» (глава IX) та же мысль раскрыта более обстоятельно:

«33. Женщина считается воплощением поля, мужчина считается воплощением семени; рождение всех одаренных телом существ [происходит] от соединения поля и семени. <...> 37. Эта земля считается вечной утробой живых существ, но семя не сохраняет в развитии никаких качеств утробы».

Сходные представления были присущи практически всем народам земли. Приведем в качестве иллюстрации свидетельство, касающееся обычаев, бытовавших в Новом Свете (его приводит в одной из своих работ Мирча Элиаде). Американо-индейский пророк Смохалла, из племени уматилла, отказался пахать землю. «Грех, – сказал он, – рубить или резать, рвать или царапать нашу общую мать, занимаясь земледелием, – и добавил: – Вы говорите мне копать землю? Я-то должен взять нож и вонзить его в грудь моей матери? Но тогда, после того, как я умру, она не примет меня снова к себе. Вы говорите мне копать и выбрасывать камни. Что же, я должен увечить ее плоть, чтобы стали видны кости? Тогда я больше никогда не смогу войти в ее тело и родиться вновь. Вы говорите мне косить траву и жать хлеба, чтобы стать богатым, как белый человек. Но как я могу осмелиться резать волосы своей матери?»

Названные и им подобные верования связаны напрямую с древнейшим народным космогоническим мировоззрением. По убеждениям предков и прапредков многих народов, космогония вообще сродни эмбриогонии, поэтому каждый человек носит в себе подсознательные сведения о собственной эмбриональной жизни, появлении на свет в процессе родов, а космогонический миф дает людям возможность косвенным образом снова пережить – через макроскопическую проекцию – свое прошлое внутриутробное состояние и соответствующие ощущения.

В представлении многих народов небо – не только часть или полное выражение Космоса, но и активная сторона космогонического или теогонического процесса. В большинстве древних культур, находившихся на стадии патриархата, небо имело мужское обличье (редкое исключение – древнеегипетская мифология, где небо – Нут – женского рода). Оно наделялось мужской потенцией и представлялось с ясно выраженной мужской атрибутикой. В связи с распространенными сказаниями о браке Земли и Неба Млечный Путь представлялся фаллосом небесного бога. Так, древние греки полагали, что Млечный Путь – гигантский фаллос бога Урана. Отголоском общеарийских воззрений может служить русская народная сказка из афанасьевского сборника «Русских заветных сказок» о волшебном кольце, благодаря которому фаллос героя вытягивается на семь верст и достигает неба.

* * *

Космическая символика может насыщаться как женским, так и мужским содержанием, попеременно переходя из одного в другое. Это хорошо видно на примере классической солнечной (солярной) символики. Начиная с Древнекаменного века Солнце повсюду обозначалось одинаково – как круг (или двойная окружность) с точкой в центре. Среди разнообразных знаков женского естества, которыми испещрены места обитания первобытных людей, постоянно встречаются и фигуры с точкой посередине. По той же схеме издревле изображались и женские груди с сосками в виде центрально расположенных точек или концентрических кружков. Данная традиция не подвластна ни времени, ни пространству. Практически одинаковые солярно стилизованные изображения женских грудей можно отыскать и на далеких островах Полинезии, и в центре индийской цивилизации. Таким образом, суть солнечной и женской символики объективно совпадала.

Примером могут служить знаменитые Ворота Солнца – памятник доинкской цивилизации, расположенный в современной Боливии, в районе высокогорного озера Титикака. Памятник буквально перенасыщен матриархальной символикой. Во-первых, это сами Ворота, созданные из цельного блока и олицетворяющие женское естество. Во-вторых, голова центральной фигуры южноамериканского мегалитического памятника окаймлена короной из кружкового (солярного) орнамента. Это полностью совпадает с общемировой архаичной традицией, в соответствии с которой Солнце представлялось светилом женского рода и выступало коррелятом или же ипостасью Великой матери. Так, по древнекитайским представлениям, на небе властвует женское солнечное божество Сихе – мать десяти солнц. Девять из них впоследствии поразил из лука Великий стрелок И, после чего в небе осталось только одно дневное светило. Вот что говорится о матери солнц в древнейшем и важнейшем первоисточнике «Каталог гор и морей»:

«За Юго-восточным морем, у реки Благостной, расположено Царство Сихе. [Там] живет женщина по имени Сихе. Здесь солнца купаются в водоеме Благостном. Сихе – жена Предка Выдающегося (Цзюня) – родила десять солнц».

В русском моровоззрении и народном космизме представления о Солнце прошли через разные этапы. Оно мыслилось и как женское существо (Солонь), и как мужское (Хорс, или же Коло, Ярило – языческие божества зимнего и весенне-летнего Солнца), и, наконец, в современном языке сделалось объектом среднего рода. Женский облик Солнца отразился и в русском фольклоре (похожий текст уже приводился выше):

Стоят три терема златоверхие:
В первом терему – млад светел Месяц,
Во втором терему – красное Солнышко,
В третьем терему – часты звездочки.
Светел Месяц – то хозяин в дому,
Красно Солнышко – то хозяюшка,
Часты звездочки – малы детушки.

В приведенной колядке, записанной на Севере, Солнце выступает в своей женской ипостаси. Женское название Солнца – Солонь – встречается в самой древней из дошедших до нас русских рукописных книг – Остромировом евангелии (в современном языке известно малоупотребительное слово «посолонь», что означает «по Солнцу»). По русскому народному поверью, Солнце, возвращаясь из зимы в лето, надевает праздничный сарафан и кокошник, что наглядно свидетельствует о женской принадлежности (об этом же говорит популярная загадка: Что такое: красная девушка в окошко глядит? – Солнце).

В тайных и, несомненно, древнейших заклинаниях великороссы обращались к древнему светилу: «Матушка, красное солнце!» Сохранилась в записи XIX в. удивительная по своему космическому мироощущению песня липецкой девушки (Тамбовская губерния), которая перечисляет свою астрально-космическую родословную, подчеркивая неотделимость человека от Вселенной:

Мне матушка – красна Солнушка,
А батюшка – светел Месяц,
Братцы у меня – часты звездушки,
А сестрицы – белы Зорюшки.

В латышских народных песнях дневное светило также величается матушкой.

Тема – достаточно распространенная и в русской обрядовой поэзии. Купальская песня крестьян Смоленской губернии доносит до нас ту же архаику древнего космического мировоззрения, когда человек мыслил себя полноправным членом небесно-космической семьи.

<>А я роду хорошего...
А я роду богатого...
А мой батька – ясен месяц
Моя матка – красное солнце...

Женская природа Солнца легко прослеживается и в сказочном образе царь-девицы. Она – всесильная Солнечная дева (в сказке Ершова «Конек-Горбунок» она – сестра Солнца); живет за морем-океаном или огненной рекой; владеет чудесным дворцом, из окон которого видна вся Вселенная; от ее взоров нельзя спрятаться ни в облаках, ни на суше, ни под водой. Другое ее имя – царевна Солнце. Все это получало отображение и закреплялось в течение тысячелетий в традиционной символике, в том числе и в вышивках на женской одежде. Про то даже и в песнях пелось:

Как повышита тонко бела сорочечка:
Около ворот-то – солнышко,
А вокругот-та – вот светел месяц
Со луной да поднебесною,
Со звездой да со восточною.

Солнце всегда олицетворяло и Колесо Времени (в древнеиндийском мировоззрении оно именовалось Колесом Калы, а в буддийском – Колесом Сансары) – символ Вечного Возвращения в постоянной борьбе между жизнью и смертью. Мистический смысл солярного умирания и возрождения особенно усиливался на Севере, где Солнце надолго исчезало в полярную ночь и также надолго возвращалось в полярный день. Не случайно поэтому среди петроглифов Кольского полуострова, обнаруженных на реке Поной, находится древнейшее изображение Колы-Солнца, к тому же оно гомоморфно соответствующему древнеегипетскому иероглифу (кружок с точкой посередине), обозначающему Солнце. Практически в том же начертании данный символ в качестве основы входил в древнекитайское (иньское) письмо и в трансформированном виде сохранился в написании современного китайского иероглифа. Это – факт исключительной важности; археологические и археографические памятники однозначно подтверждают генетическое родство доиндоевропейской, протокитайской и древнеегипетской культур. Небезынтересно, что сходным образом (малый круг в большом) изображается и гора Меру (на некоторых буддийских мандатах). Впоследствии солнечный символ через древнюю и средневековую астрологию был воспринят современной наукой и используется в современной астрономии в том же значении, что и в наскальных рисунках Гипербореи.

Древний символ Коло-Солнце сохранился и в оленьих клеймах-тамгах народов Севера, заселивших полярные и приполярные территории позже, после постигшей эти края климатической катастрофы. Сакральный знак Солнца, родственный древнеегипетским и древнекитайским иероглифам, зафиксирован русскими колонистами в самых ранних из дошедших до нас документальных источниках по культуре и хозяйственной жизни вогулов (манси) и енисейских остяков (кетов). В наскальных изображениях Урала также был зафиксирован древний символ Солнца. Есть он и на чукотских рисунках. Из других северных народов солярно-кружковую символику активно используют эвенки, коряки и ительмены, долганы и алеуты и, особенно, эскимосы.

Вообще же древний солнечный символ получил широчайшее распространение во всех частях счета и практически на всех отрезках исторического развития, начиная с Каменного века. Он присутствует и в древнеперсидской и эгейской, а также других древнеевропейских культурах – вплоть до Британских островов и Ирландии. На Американском континенте солярная символика зафиксирована, в частности, в Древней Мексике и современном Перу – наследнике культуры инков; в Африке – в Древнем Бенине и во многих современных государствах Африки. Все это подтверждено скрупулезным статистическим подсчетом. Этнографы и археологи в подавляющем большинстве воздерживаются от объяснения причин столь глубокой внедренности солярно-циркульной символики в мировую культуру. Действительно, без опоры на концепцию единой прародины и единой пракультуры трудно объяснить такую стойкую повсеместную привязанность к кружковому орнаменту и циркульной символике аборигенов Европы и Азии, Северной и Южной Америки, Африки и Океании. Среди народов России кружково-циркульный орнамент распространен в виде вышивок, резьбы, росписи и т.п. не только на Севере, но и в Сибири, и на Дальнем Востоке (якуты, буряты и ульчи, алтайцы и тувинцы, шорцы и хакасы), в Поволжье (татары, мордовцы, удмурты и др.).

Естественно, популярны солярные символы и в русском орнаменте, где точка встречается как в круговом, так и в ромбическом обрамлении (кстати, в последнем случае это полностью совпадает с соответствующим древнекитайским иероглифом). Солярные знаки зафиксированы на вышивках и изделиях из кости, дерева и металла – на украшениях и перстнях, подвесках и пряслицах, игральных костях и амулетах и т.п.

В музеях страны хранятся мелкие бронзовые изделия, относящиеся к первым векам нынешнего тысячелетия из Смоленщины, Приладожья, других краев и областей: утки и гуси, собачки и зайцы, разные «неведомые звери» – сплошь испещренные солнечными и иными «небесными» символами. До недавнего времени в Архангельской губернии (Холмогоры) процветал косторезный промысел по изготовлению орнаментированных ларцов, украшенных резными кружками с точками посередине.

* * *

Первозданной матриархальностью насквозь пронизан архаичный образ Матери-Земли, известный многим народам мира. Вдумаемся в вопросы, которые волновали наших пращуров:

<...> Кая земля всем землям мати?
Которо море всем морям мати?
Кое возеро всем возерам мати?
Кая река всем рекам мати?
Который город городам мати?
Котора церковь всем церквам мати?
Котора птица всем птицам мати?
Который звире всем звирям мати?
Кая гора всем горам мати?
Который камень каменям мати?
Кое древо всем древам мати?
Кая трава всем травам мати?

Именно тут и обнаруживается любопытная деталь, которая позволяет проникнуть в самую сокровенную тайну древнего мировоззрения: в приведенном варианте владыки природных царств и стихий величаются не отцами, а матерями (наподобие того, как это запечатлелось и в известной поговорке «Киев – мать городов русских», хотя и название Киева, и слово «город» мужского рода). Например: Который камень каменям мати [ударение на последнем слоге]? Ответ: Белый (А)латырь камень всем каменям мати. Что же сие означает в глубинном социокультурном аспекте? А вот что: многие вопросы «Голубиной книги» зародились еще в те времена, когда господствовали матриархальные отношения, а мать была главой рода, «царицей» племени и т.п.

Сохранилось ли имя той древней матери? Сохранилось наиболее близкое нам по времени и по духу! Это – Мать Сыра Земля! Именно к ней и обращались русские люди в «духовных стихах»:

Каялся-то добрый молодец сырой земли,
Как сырой земли да сырой матери:
«А прости, прости, сыра матери,
И меня прости, покай да добра молодца» <...>

Но и сама Мать Сыра Земля просит перед самим Господом Богом за весь грешный род людской:

Растужилась, расплакаласть Матушка Сыра Земля
Перед Господом Богом:
«Тяжел мне, тяжел, Господи, вольный свет!
Тяжелей, много грешников, боле беззаконников!» <...>

Почувствовав приближение смерти, уморенная голодом, боярыня Морозова вспоминает прежде всего не христианского Бога и даже не семью свою, а глубинные основы человеческого бытия, восходящие к Матери Сырой Земле: «...Не подобно телу моему в нечистоте одежды вовлечь в недрах Матери своей Земли» [курсив мой. – В.Д.]. В самом деле, когда пращуры наши благоговейно говорили «Мать-земля», это была не метафора, а интуитивное осознание своей неотделенности от Вселенной и ее земном, планетарном проявлении, своеобразное «почвенничество» в прямом смысле этого слова.

В эпических и лирических песнях, сказаниях и мифах многих народов воссоздан неповторимый образ Матери-Земли. Тема эта в общем-то неисчерпаема. Сошлемся лишь на один пример; в нем отражается преклонение и благоговение людей перед своей естественной заступницей и кормилицей. Образ этот заимствован из якутского героического эпоса «Нюргун Боотур Стремительный» (но не меньшие по красоте и проникновенности строки можно отыскать и у других народов):

Прикреплена ли она к полосе
Стремительно гладких, белых небес –
Это неведомо нам;
Иль на плавно вертящихся в высоте
Трех небесных ключах
Держится нерушимо она –
Это еще неизвестно нам;
Иль над гибельной бездной глухой,
Сгущенным воздушным смерчем взметена,
Летает на крыльях она –
Это не видно нам;
Или кружится на вершлюге своем
С песней жалобной, словно стон –
Этого не разгадать...
Осьмикрайняя, на восьми ободах,
На шести незыблемых обручах,
Убранная в роскошный наряд,
Обильная щедростью золотой,
Гладко-широкая, в ярком цвету
С восходяще-пляшущим солнцем своим,
Взлетающим над землей;
С деревами, роняющими листву,
Падающими, умирая;
С шумом убегающих вод,
Убывающих, высыхая;
Расточающимся изобильем полна,
Возрождающимся изобильем полна,
Бурями обуянная –
Зародилась она,
Появилась она –
В незапамятные времена –
Изначальная Мать-Земля...

* * *

Бессознательное и сознательное поклонение Матери-Земле, беспрекословное ее приятие как великого материнского первоначала уходит корнями в доисторические времена, в ту пору, когда женщина была и прародительницей, и вершительницей судеб рода. Данная эпоха, растянувшаяся на тысячелетия, нашла свое отражение в многочисленных изображениях женщин, олицетворяющих великое материнское начало. Высшее предназначение женщины – стать матерью и с помощью рожденных ею детей обеспечить продолжение рода и преемственность в неразрывной цепи поколений. Поэтому совершенно естественно, что архетип Великой матери стал одновременно и архетипом Великой богини (во многих случаях между ними нет никакой разницы). Эта проблема вот уже на протяжении почти двух веков плодотворно исследуется учеными самых различных профилей – философами, религиоведами и мифологами, этнологами и психологами.

Серьезный и во многом уникальный вклад в общенаучную копилку внес известный мыслитель-психоаналитик Карл Юнг (1875–1961). По Юнгу архетип матери, как и любой другой, обнаруживает практически безграничное разнообразие в своих проявлениях. Первыми по важности являются мать и бабушка, мачеха и свекровь (теща); далее идет любая женщина, с которой человек состоит в каких-то отношениях, например, няня, гувернантка или отдаленная прародительница. Затем идут женщины, которых мы называем матерями в переносном смысле слова. К этой же категории принадлежат богини, особенно Богоматерь. Множество вариантов данного архетипа дает мифология.

Другие символы матери в переносном смысле присутствуют в вещах, выражающих цель нашего страстного стремления к спасению: рай, царство Божие, небесный Иерусалим. Вещи, вызывающие у нас чувство благоговения, такие как церковь и университет, город и страна, небо и земля, леса и моря (или какие-то другие воды), преисподняя и луна или просто какой-то предмет – все они могут быть материнскими символами. Этот архетип часто ассоциируется с местами или вещами, которые символизируют плодородие и изобилие: рог изобилия, вспаханное поле, сад. Он может быть связан со скалой и пещерой, деревом и весной, родником или с разнообразными сосудами, такими как купель для крещения, или цветами, имеющими форму чаши (роза, лотос). Магический круг, или мандала, ввиду его защитной функции, может быть формой материнского архетипа. С ним также ассоциируются полые предметы: духовка, кухонная посуда и, конечно же, вульва, влагалище, матка, любые подобные им формы. Дополняют этот список многие животные, такие как корова, заяц, полезные животные в целом.

С этим архетипом ассоциируются такие качества, как материнская забота и сочувствие; магическая власть женщины; мудрость и духовное возвышение, превосходящее пределы разума; любой полезный инстинкт или порыв; все, что отличается добротой, заботливостью или поддержкой и способствует росту и плодородию. Мать – главенствующая фигура там, где происходит магическое превращение и воскрешение, а также в подземном мире с его обитателями. В негативном плане архетип матери может означать нечто тайное, загадочное, темное: бездну, мир мертвых, все поглощающее, искушающее и отравляющее, то есть то, что вселяет ужас и что неизбежно, как судьба. Все эти атрибуты архетипа матери можно выразить формулой «любящая и страшная мать». Наиболее знакомым нам историческим примером двойственной природы матери является образ Девы Марии, которая является не только матерью Бога, но также, согласно средневековым аллегориям, и его крестом. В Индии «любящей и страшной матерью» является парадоксальная Кали.

* * *

Земля как мать представлялась живым и жизнедарующим началом, поскольку она плодоносит так же, как плодоносят люди, животные и растения. Отсюда распространенные во многих древних (и не только в древних) культурах сопоставления плодоносящего поля и деторождающей женщины. А земледельческий труд отождествлялся с актом зарождения жизни, где вспахивающее орудие труда – от заостренного кола и мотыги до сохи и плуга – постоянно сравнивалось с мужским детородным органом – фаллосом, без которого немыслимо никакое плодоношение земли. У народов, находящихся на низкой ступени развития, сохранилось немало древних обычаев, связанных с культом земли: возложение только что родившегося ребенка на землю, обязательное погребение детей, вьшос больных и умирающих на голую землю с целью возможного исцеления и др. Многие из этих обычаев глубоко и всесторонне проанализированы в классическом труде немецкого исследователя древней мифологии Альбрехта Дитериха (1866–1908), который так и называется: «Мать-Земля» (1905).

Однако почитание Матери-Земли знавало и кровавые ритуалы, и жертвоприношения. В древности они процветали повсеместно, но кое-где дожили до XIX в. Именно данное обстоятельство и позволило их изучить и описать. Дж. Дж. Фрэзер в «Золотой ветви» подробно рассказал о человеческих жертвоприношениях в честь Матери-Земли на примере племени гондов, населявших и населяющих поныне южноиндийский штат Ориссу. Гонды – дравидская народность, они поселились в Индостане задолго до появления там индоариев и сохранили в своих традициях наиболее архаичные черты, связанные с культом Земли, с урожаем и плодородием почвы.

Гонды приносили в жертву людей в честь богини Земли, которую звали Тари Пенну. Человеческие жертвы были необходимы якобы для получения высокого урожая культуры, которую выращивали гонды и из которой они приготавливали знаменитый краситель. Считалось, что если поле не полить людской кровью и не зарыть в землю куски человеческой плоти, то получаемая из этого растения ярко-красная краска утратит свою обычную глубину. Жертвы для этой цели назывались meriah – «мериа» [обращает на себя внимание сакральная корневая основа mr], и традиция требовала, чтобы их либо покупали еще в младенчестве или же с детства специально готовили в незавидной судьбе. Кроме того, детей могли докупать в соседних племенах, которые, в свою очередь, крали их у зазевавшихся родителей. Все долгие годы, до того рокового дня, когда «мериа» приносился в жертву богине, его усиленно кормили и баловали.

За десять–двенадцать дней до ежегодной торжественной церемонии у намеченной жертвы сбривали наголо волосы. После продолжительных оргий в ночь перед роковым событием жертву одевали во все новое, и начиналось торжественное шествие сельчан во главе с ним под музыку и танцы от деревни до рощицы «мериа»: на этом месте, неподалеку от деревни, росло несколько высоких деревьев. Чтобы посмотреть на ритуал жертвоприношения, сюда стекались толпы людей. Все поголовно – мужчины, женщины, дети – хотели во что бы то ни стало присутствовать на «празднике». В ритуальной рощице «мериа» привязывали к столбу, натирали маслом, мазали краской и украшали цветами. В течение целого дня к жертве относились с величайшим благоговением. Толпы людей танцевали рядом с жертвой, обращая к Матери-Земле слова молитвы: «О богиня, мы преподносим тебе эту жертву, а ты ниспошли нам богатый урожай, хорошую погоду и крепкое здоровье». И добавляли, обращаясь к жертве: «Мы купили тебя, а не захватили силой; теперь мы приносим тебя в журтву, и пусть не ляжет на нас никакой грех!»

Метод убийства жертвы-«мериа» разнился от деревни к деревне, но принцип сохранялся один и тот же: смерть должна была быть долгой и мучительной. При этом жертва не имела права оказывать ни малейшего сопротивления, и довольно часто с этой целью ее заставляли выпить большую дозу сильнодействующего наркотика. Одним из самых простых способов было удушение. Для этого обычно расщепляли толстую ветвь дерева, и в эту трещину просовывали либо шею жертвы, либо ее грудь, после чего верховный жрец со своими помощниками сдавливали трещину что было сил. Затем жрец наносил легкие удары по телу жертвы острым топором, после чего толпа бросалась к ней, стесывала мясо с ее костей, оставляя, правда, голову и внутренности нетронутыми...

Бывало, что жертву тащили по полям в окружении толпы, и люди, стараясь не задеть голову и ее внутренности, ножами сдирали мясо с тела, пока жертва не испускала дух. Другой метод убийства заключался в том, что жертву привязывали к хоботу деревянного слона, который вместе с нею вращался по оси, а толпа старалась изловчиться и во время этих быстрых вращений срезать с тела кусок-другой плоти. И это продолжалось до тех пор, пока жертва не умирала у них на глазах.

В некоторых деревнях было обнаружено до четырнадцати таких деревянных слонов, которые использовались в этих кровавых церемониях. В другом месте жертву медленно умерщвляли у костра. Для этого устраивалась низкая, покатая, как крыша, сцена, на которую клали жертву со связанными ногами, чтобы лишить ее возможности оказывать сопротивление, после чего рядом разводили костры и то и дело прижигали ей тело горящими головешками. Жертва скатывалась вниз к костру, но ее снова поднимали, укладывая на прежнее место, и чем больше она проливала горьких слез, тем лучше, по мнению крестьян, выдастся урожай и более обильными будут дожди. На следующий день тело расчленялось на мелкие кусочки... и съедалось.

Сразу же после смерти «мериа» гонцы относили по кусочку его плоти в каждую деревню племени гондов. Там местный хрец разрезал его надвое, один кусочек он отдавал богине Земли, который сжигался в ее честь в небольшой ямке, вырытой в земле. Второй разрезался на еще более мелкие кусочки по числу членов семьи. Каждый из них заворачивал свой кусочек в листья и сжигал его в укромном местечке в земле.

Печальные традиции человеческих жертвоприношений повсеместно наблюдались и в связи с оборонительным строительством. Доказательство тому – хорошо известный и неоднократно описанный магический ритуал в честь Матери Сырой Земли, жестокий обычай зарывать в основание строящихся крепостей живую девушку. Отсюда все эти многочисленные «девичьи башни» в разных странах и легендах о горючих девичьих слезах. Сколько же башен старых русских крепостей покоится на костях таких невинных жертв! Даже стихи про то есть – проиллюстрированные:

<...> «Пусть погибнет она за весь город одна,
Мы в молитвах ее не забудем;
Лучше гибнуть одной, да за крепкой стеной
От врагов безопасны мы будем!»
И, лопату схватив и земли захватив,
На Алену он бросил в могилу,
А за ним и другие уж стали бросать,
Чтоб ее поскорей задушило.
И в смущенье немом все стояли кругом,
Лишь проворно работали руки,
Но никто не глядел и взглянуть не посмел
На несчастной предсмертные муки.
Только солнце одно рассказать бы могло,
Что пред смертью она испытала,
Как ей горе-слеза застилала глаза,
Как несчастная билась... дрожала...
Вот исчезло чело... вот и всю занесло...
Вот с краями могила сровнялась...
И от жертвы живой за обычай людской
И следа на земле не осталось.

А.С. Гацисский. Коромыслова башня

Аналогичные факты известны и из истории других народов. В XVI в. в Ассаме, на северо-востоке Индии, при строительстве храма по приказу тамошнего раджи было умерщвлено и зарыто под фундамент 140 человек. Но и в XX в. в Индии бьш зафиксирован факт, когда при возведении моста через реку строители потребовали принести в жертву под сваи несколько детей.

Традиционные жертвы приносились не одной только Матери Сырой Земле, но и водной стихии – морю и рекам, озерам и колодцам. Отголоски подобных ритуалов запечатлены в былине о Садко (принесение в жертву самого себя) и в популярной песне о Стеньке Разине, написанной на основе народной легенды (пожертвование Волге персидской красавицы-княжны). В русской агиографической (житийной) литературе также говорится о древнерусском языческом обычае приносить жертву рекам и озерам (например, в Муромском крае).

* * *

Одной из главных причин поклонения женщине как Великой богине, воплощенной в Матери-Земле, явилось также и то, что именно с женщин – собирательниц плодов земли началось искусство земледелия, сохранение семян и выращивание растений. Все это вместе взятое и слилось в священное таинство, олицетворением коего явилась женщина-мать, роженица и Рожаница – рожающая детей и рождающая в эзотерическом союзе с землей урожай, обеспечивая продолжение собственного рода и сохраняющая преемственность в жизни растительного (а затем и животного) царства. Она – сама царица в этом мире, она – богиня (Деметра и Кибела, Рожаница и Гея, Рея и Мать Сыра Земля).

Земля – мать всего сущего, считали эллинские мыслители. «Все рождает земля, и все берет она опять». Самые таинственные Элевсинские мистерии у афинян были связаны с культом Земли. Участники сакраментальных актов спускались в подземный храм Матери-Земли Деметры и тем самым превращались в ее детей, дабы подготовиться в недрах подземной богини к новому рождению после смерти из лона божественной матери. Что именно происходило в подземельях храма Деметры, известно лишь в общих чертах: каждый участник Элевсинских мистерий бьш связан обетом молчания, нарушение которого было хуже смерти, – потому никто не оставил никаких свидетельств. Элевсинские мистерии надолго аккумулировали и законсервировали в символическо-закодированной форме древнейшую память о мифическом прошлом эллинов, включая и гиперборейскую старину.

Общеславянские и русские мифы о Матери-Земле очень древнего происхождения, – они пронизывают все исторические эпохи, различие между которыми весьма условно. Вплоть до наших дней сохранились песни и заговоры о Матери-Земле, к которой русский человек обращается в решающую минуту:

Гой, земля еси сырая,
Земля матерная,
Матерь нам еси родная!
Всех еси нас породила,
Воспоила, воскормила
И угодьем наделила...

В «Сказании о Мамаевом побоище» есть потрясающее своим гуманизмом место, когда Мать-Земля перед Куликовской битвой плачет о детях своих – русских и татарах, которым только еще предстоит погибнуть в кровавой сече. Один из сподвижников князя Дмитрия Донского – Дмитрий Волынец – приник к земле правым ухом и услышал «землю, рьщающую двояко: одна сторона точно женщина громко рыдает о детях своих на чужом языке, другая же сторона, будто какая-то дева вдруг вскрикнула громко печальным голосом, точно в свирель какую, так что горестно слышать очень».

В поэтизированном представлении русского человека земля всегда выступала подлинной матерью и покровительницей всего живого. «Земля, земля, мати сырая! Всякому человеку земля отец и мать!» – говорится в одном из духовных стихов. А «Голубиная книга» расшифровывает:

Телеса наши от сырой земли,
Кости крепкие от камени,
Кровь-руда от Черна моря,
Наши помыслы от облак небесных.

Земля-заступница дает человеку силу и могущество, стоит только к ней прикоснуться. Сказочные герои, ударяясь о землю, превращаются в богатырей, обретают силу великую. Земля одновременно и судья, искупительница грехов. Клятва землею – одна из самых древних, страшных и крепких. При этом землю целовали и даже ели. Первый русский мыслитель-экономист Иван Тихонович Посошков (1652–1726) в своей знаменитой «Книге о скудости и богатстве» приводит факты, когда крестьяне, поклявшиеся землей (с дерном на голове), не сдержавшие данного слова и уличенные во лжи, умирали прямо на меже.

В народе говорили: «Не лги – земля слышит»; «Грех землю бить – она наша мать». Или: «Питай – как земля питает, учи – как земля учит, люби – как земля любит». Отсюда же строжайший запрет до 25 марта вбивать в землю колья – иначе она отомстит засухой. Народное благоговение перед землей вдохновенно выражено в двух тютчевских строках:

Нет, моего к тебе пристрастья
Я скрыть не в силах, Мать-Земля!

Для русского человека земля, на которой он живет, – самое святое на свете. Он зовет ее матерью и привязан к ней всеми фибрами своей души, каждой частичкой своего тела. Никому не хочется расставаться с ней, и если вдруг и случится час разлуки, все помыслы и устремления направлены к тому, чтобы как можно скорей вернуться назад. Хорошо известен широко распространенный обычай – отлучаясь надолго, брать с собою несколько щепоток родной земли и носить их на груди в ладанке. Русский народ, Родина, родная земля для русских людей – понятия неразделимые.

Полнокровным содержанием, впитавшим всю любовь народа к родной земле, русское мировоззрение наполнилось, пройдя через множество этапов развития, и приобрело полновесное звучание с возникновением земледелия, когда начала доминировать идеология крестьянина-землепашца, а богатство России и ее народа стало напрямую зависеть от земельных просторов Руси и земли как главного мерила богатства – материального и духовного. Выразителем и олицетворением этой крестьянской идеологии стал былинный богатырь Микула Селянинович, чья сила в прямом смысле дарована самой землей и чья идеология целиком и полностью опирается на земную силу Руси.

Первый русский оратай – любимый сын Матери Сырой Земли и русского крестьянства. В почесть ему, милостивому кормильцу и поильцу, справлялись коллективные пиры – столованья на братчинах – микулищинах, пелись громкие микульские песни в честь наступающего дня именин Матери Сырой Земли:

Микула-свет, с милостью
Приходи к нам, с радостью,
С великою благостью...
Мать Сыра Земля добра,
Уроди нам хлеба,
Лошадушкам овсеца,
Коровушкам травки!..

В древней обрядовой песне этой закодированы сразу три смыслозначимых символа русских крестьян – корова, лошадь и Мать Сыра Земля, объединенные общим символом, к тому же выразителем света, Микулой Селяниновичем. В литературе отмечено, что традиционный языческий праздник в честь оратая Микулы Селяниновича впоследствии перевели на христианского святого Николая Чудотворца. Оттого-то на Руси так Николу Милостивого и почитают. Весенний праздник в честь святого Николы (Миколы) был специально приурочен к празднику Матери Сырой Земли, которая любит «Миколу и его род». Вот почему на Руси сходятся два народных праздника: первый – «Микула с кормом» (Никола-великий) 9 мая по старому стилю; другой – «именины Матери Сырой Земли» 10 мая.

Микула Селянинович – носитель тяги земной, то есть силы Матери-Земли. В сборнике П.Н. Рыбникова приведен прозаический пересказ былины о Святогоре и Микуле. Это удивительное и драгоценное свидетельство о древнейших космогонических воззрениях наших предков. В этой былине Святогор пытается догнать на широком пути-дороге прохожего и никак не может. И тогда проговорил богатырь таковы слова:

«– Ай же ты, прохожий человек, приостановись не то множечко, не могу тебя догнать на добром поле.

Приостановился прохожий, снимал с плеч сумочку и кладывал сумочку на сыру землю. Говорит Святогор-богатырь:

– Что у тебя в сумочке?

– А вот подыми с земли, так увидишь.

Сошел Святогор с добра коня, захватил сумочку рукою, – не мог и пошевелить, стал здымать обеими руками, только дух под сумочку мог подпустить, а сам по колена в землю угряз. Говорит богатырь таковы слова:

– Что это у тебя в сумочке накладено? Силы мне не занимать стать, а я и здынуть сумочку не могу.

– В сумочке у меня тяга земная.

– Да кто же ты есть и как тебя именем зовут, звеличают как по изотчины?

– Я есть Микулушка Селянинович».

Микула – носитель тяги земной в прямом смысле; он несет Силу Матери Сырой Земли в сумочке за плечами, легко обгоняя самого могучего старорусского богатыря Святогора. Тяга земная, заключенная в котомке, легко прикасается к своему источнику, питаясь необъятной силой Матери-Земли, чтобы затем вновь вернуться на плечи Микулы, и передается сполна крестьянскому богатырю. Но точно таким же в античной мифологии был великан Антей, сын Посейдона и Геи, который черпал свою нечеловеческую силу, прикасаясь к Матери-Земле. Несомненно, и общий индоевропейский источник происхождения двух, казалось бы, совершенно несходных образов. Функциональное сходство тем не менее практически абсолютное: оба героя черпают свою необъятную силу у одной и той же матери – Геи-Земли. Конец вот только у героев разный: Антея задушил Геракл, оторвав его от Земли и лишив тем самым силы, а равному по силе Микуле не нашлось ни среди людей, ни среди богатырей, ни среди богов.

* * *

Мать Сыра Земля всегда выступала ядром русской идеологии. Достаточно сопоставить два периода – очень далекий, связанный с предысторией Руси, и недавний, когда древние образы по-новому переосмыслялись русскими мыслителями. Древний миф о Земле и Солнце сохранили для нас русские раскольники, скрывавшиеся от преследования в заволжских лесах. Нижегородские легенды вдохновили А.Н.Островского на создание сказки о Снегурочке, погубленной Солнцем-Ярилой. Более древний миф о браке Земли и Солнца донес роман П.И.Мельникова-Печерского «В лесах», где воспроизведен заветный текст древнерусских космогонических воззрений, передававшихся из поколения в поколение.

«Вот сказание наших праотцов о том, как бог Ярила возлюбил Мать Сыру Землю и как она народила всех земнородных.

Лежала Мать Сыра Земля во мраке и стуже. Мертва была – ни света, ни тепла, ни звуков, никакого движения.

И сказал вечно юный, вечно радостный светлый Яр: «Взглянем сквозь тьму кромешную на Мать Сыру Землю, хороша ль, пригожа ль она, придется ли по мысли нам?»

И пламень взора светлого Яра в одно мгновение пронизал неизмеримые слои мрака, что лежали под спавшей землею. И где Ярилин взор прорезал тьму, там воссияло солнце красное.

И полились через солнце жаркие волны лучезарного Ярилина света. Мать Сыра Земля от сна пробуждалася и в юной красе как невеста на брачном ложе раскинулась... Жарко пила она золотые лучи живоносного света, и от того света палящая жизнь и томящая нега разлились по недрам ее.

Несутся в солнечных лучах сладкие речи бога любви, вечно юного бога Ярилы: «Ох, ты гой еси, Мать Сыра Земля! Полюби меня, Бога светлого, за любовь за твою я украшу тебя синими морями, желтыми песками, зеленой муравой, цветами алыми, лазоревыми, народишь от меня милых детушек число несметное...»

Любы Земле Ярилины речи, возлюбила она Бога светлого и от жарких его поцелуев разукрасилась злаками, цветами, темными лесами, синими морями, голубыми реками, серебристыми озерами. Пила она жаркие поцелуи Ярилины, и из недр ее вьшетали поднебесные птицы, из вертепов выбегали лесные и полевые звери, в реках и морях заплавали рыбы, в воздухе затолклись мелкие мушки да мошки... И все жило, все любило и все пело хвалебные песни: отцу-Яриле, матери – Сырой Земле.

И вновь из красного солнца любовные речи Ярилы несутся: «Ох, ты гой еси, Мать Сыра Земля! Разукрасил я тебя красотою, народила ты милых детишек число несметное, полюби меня пуще прежнего, народишь от меня детище любимое».

Любы были те речи Матери Сырой Земле, жадно пила она живоносные лучи и народила человека... И когда вышел он из недр земных, ударил его Ярила по голове золотой возжой – ярой молнией. И от той молоньи ум в человеке зародился.

Ликовала Мать Сыра Земля в счастье, в радости, чаяла, что Ярилиной любви ни конца, ни края нет... Но по малом времени красно солнышко стало низиться, светлые дни укоротились, дунули ветры холодные, замолкли птицы певчие, завыли звери дубравные, и вздрогнул от стужи царь и владыка всей твари, дышащей и не дышащей.

Задумалась Мать Сыра Земля и с горя-печали оросила поблекшее лицо свое слезами горькими – дождями дробными.

Безмолвен Ярило.

«Не себя мне жаль, – плачется Мать Сыра Земля, сжимаясь от холода, – скорбит сердце матери по милым детушкам».

Говорит Ярило: «Ты не плачь, не тоскуй, Мать Сыра Земля, покидаю тебя не надолго. Не покинуть тебя на время – сгореть тебе дотла под моими поцелуями. Храня тебя и детей наших, убавлю я на время тепла и света, опадут на деревьях листья, завянут травы и злаки, оденешься ты снеговым покровом, будешь спать-почивать до моего приходу... Придет время, пошлю к тебе вестницу – Весну Красну, следом за Весною я сам приду».

Плачется Мать Сыра Земля: «Не жалеешь ты, Ярило, меня бедную, не жалеешь, светлый Боже, детей своих! ...Пожалей хоть любимое детище, что на речи твои громовые отвечало тебе вещим словом, речью крылатою... И наг он и слаб – сгинуть ему прежде всех, когда лишишь нас тепла и света...»

Брызнул Ярило на камни молоньей, облил колючим взором деревья дубравные.

И сказал Матери Сырой Земле: «Вот я разлил огонь по камням и деревьям. Я сам в том огне. Своим умом-разумом человек дойдет, как из дерева и камня свет и тепло брать. Тот огонь – дар моему любимому сыну. Всей живой твари будет на страх и ужас, ему одному на службу».

И отошел от Земли бог Ярило... Понеслися ветры буйные, застилали темными тучами око Ярилино – красное солнышко, понесли снега белые, ровно в саван окутал в них Мать Сыру Землю. Все застыло, все заснуло, не спал, не дремал один человек – у него был великий дар отца Ярилы, а с ним свет и тепло... Так мыслили старорусские люди о смене лета зимою и о начале огня.

Оттого наши праотцы и сожигали умерших: заснувшего смертным сном Ярилина сына отдавали живущему в огне отцу. А после стали отдавать мертвецов их матери – опуская в лоно ее.

Оттого наши предки и чествовали великими праздниками дарование Ярилой огня человеку. Праздники те совершались в долгие летние дни, когда солнце, укорачивая ход, начинает расставаться с землею. В память дара, что даровал бог света, жгут купальские огни. «Что Купала, что Ярило – все едино, одного Бога знания».

В народном мировоззрении образ Матери Сырой Земли сливался с образом Богородицы, что давало основание официальным представителям церкви постоянно говорить о двоеверии русского человека. Оба образа действительно тождественны, точнее было бы даже говорить о двух ипостасях одного и того же образа Великой матери, ведущего свое происхождение с незапамятных времен общечеловеческой культуры. Богородица была всегда объектом поклонения русских людей, а еще раньше – их праславянских и общеарийских предков. Под тем же именем. Лишь впоследствии христианство приспособило к испокон веков существовавшим традициям новую идеологическую концепцию и евангельскую историю о Марии – матери Иисуса Христа. Русский публицист Д.Ф.Самарин совершенно справедливо отмечал уже в начале XX в.: «Русская Богородица более похожа на «Матушку сырую земельку», которая всех нас любит, поит и кормит («Богородица как мировая Душа», София), чем на историческую Деву Марию. Она-то «Сострадательнейшая Матушка наша» и была причиною отказа от ортодоксального христианского отрицания язычества, виновницей примирения древнего язычества и христианства».

Новая Богородица впитала в себя многие черты, которые всегда характеризовали Великую Мать. Даже каноны иконографии остались прежними, нисколько не меняясь. Особенно это характерно для изображения Великой матери – Великой богини – Богородицы с распростертыми для благословения руками. Изображения, точнее их код, были одними и теми же и на росписи древних египтян), и на русских вышивках, воспроизводящих Великую богиню в ее различных языческих ипостасях, и на русских православных иконах и фресках.

Что же такое женщина? Величайшая тайна мироздания! Неповторимый шедевр природы! Начало жизни! Все это так. Но что такое женщина по самой сокровенной сути своей знает только сама женщина. И сколь бы много мужчины на сей счет ни говорили, какие бы изощренные теоретические гипотезы ни выдвигали, какие бы вдохновенные гимны ни сочиняли и сколько бы невидимых миру слез ни проливали – им не дано приоткрыть завесу над Тайной тайн. Лучше всего об этом сказала одна эфиопская женщина, имя которой нам неизвестно. Слова ее оказались настолько просты и точны, что в самое сердце поразили сразу двух известных ученых – этнографа Лео Фробениуса и психолога Карла Юнга. Цитируемое ими обоими откровение настолько удивительно по своей житейско-философской глубине, что нельзя удержаться, чтобы не привести его полностью:

«Откуда мужчине знать, что такое жизнь женщины. Жизнь женщины и жизнь мужчины – это далеко не одно и то же. Так назначено Богом. С момента обрезания и до полного увядания жизненных сил мужчина не меняется. Даже впервые познав женщину, он остается тем же, кем был до этого. Ее же первая близость с мужчиной раскалывается надвое. В тот день женщина становится другим человеком. Так было всегда. После ночи, проведенной с женщиной, мужчина уходит. Его жизнь и тело остаются не изменными. Женщина же зачинает. По сравнению с бездетной женщиной, женщина-мать – другой человек. В течение девяти месяцев она носит в своем теле плод одной ночи. Появляется нечто, что уже никогда не покидает ее жизнь. Теперь она мать. Она – мать, и она останется ею, даже если ее ребенок умрет, даже умрут все ее дети. Ибо было время, когда она носила под сердцем дитя. Это чувство никогда не покидает ее душу. Даже когда дитя мертво. Всего этого мужчина не знает; он ничего не знает. Он не знает, как меняет женщину познание любви, как ее меняет материнство. Он и не может ничего этого знать. Только женщина может знать это и говорить об этом. Вот почему мы не можем позволить нашим мужьям руководить нами. Женщина может только одно – уважать себя. Всегда оставаться порядочной. Она обязана – ее природа такова. Всегда оставаться девственницей и всегда быть матерью. Перед каждой близостью – она девственница, после каждой близости она – мать. Так можно определить, хорошая она женщина или нет?»

Так восславим же величайшее чудо мироздания – Женщину, ее хтоническую первозданность, волшебную красоту, магическую притягательность, блаженную нежность, житейскую мудрость и нечеловеческую жизнестойкость! Склоним головы перед Женщиной-матерью, Женщиной-возлюбленной, Женщиной Великой богиней, культ которой, однажды зародившийся еще в незапамятные времена матриархата, за тысячи лет своего существования достиг воистину космических масштабов. Мать-прародительница или, как гениально выразился Лукреций, «Мать всех Богов и праматерь нашего тела» во вдохновенном сознании многих поколений превратилась и в Мать Сыру Землю, и в Мать-Родину, и в Мать-Вселенную.