Измени себя — изменится Мир вокруг
Логотип клуба OUM.RU

Буддачарита. Жизнь Будды. Глава V. Разлука

Буддачарита.  Жизнь Будды. Глава V. Разлука
Буддачарита. Жизнь Будды. Глава V. Разлука

И царь увеличил возможности чары,
Влеченья телесных услад.
Ни ночью, ни днем не смолкали напевы,
Царевич от звуков устал.

Ему опостылели нежные звоны,
Он жаждал отсутствия их.
Он думал о старости, боли и смерти,
Как лев был, пронзенный стрелой.

Послал к нему, зоркой заботой тревожим,
Отменных советников царь
И тех из родных, что с младыми летами
Красу сочетали и ум.

Чтоб, ночью и днем пребывая с грустящим,
Влияли они на него.
Чрез малое время царевичу снова
Возжаждалось выезд свершить.

Опять колесница златая готова,
Рысистых коней четверня,
И с свитой блестящей друзей благородных
Из пышных он выехал врат.

Как, семенем вырощен четырекратным,
Под Солнцем сияет цветок,
Так в блеске духовном был светел царевич,
В нем юное время - как луч.

Меж тем как из города ехал в сады он,
Ему уготован был путь,
Цветами, плодами сияли деревья,
И сердцем беспечен он был.

Но возле дороги он пахарей видел,
Что шли, проводя борозду,
И черви там вились, - и дрогнуло сердце,
И вновь был пронзен его дух.

О, горестно видеть свершенье работы,
Работают люди с трудом,
Тела склонены их, и волосы сбились,
На лицах сочащийся пот.

Запачканы руки и пылью покрыты,
Пригнулись волы под ярмом,
Разъяты их рты, и неровно дыханье,
И свесился набок язык.

Царевич, исполнен огнем состраданья
И с любящим нежным умом,
Был ранен такою пронзающей болью,
Что в пытке своей застонал.

Сойдя с колесницы и севши на землю,
На зрелище боли смотрел,
И в мыслях, сплетясь, протянулись дороги
Рожденья и смерти пред ним.

"Увы, - он вскричал, - злополучие миру,
В несведущей он темноте!"
И спутникам он предложил, чтобы каждый,
Где вздумает, там отдыхал.

Сам сел он под тению дерева Джамбу
И мыслям отдался своим.
Он думал о жизни, о смерти, о смене,
О тлене, о дальнем пути.

Так сердце свое закрепив без смущенья
И тучкой пять чувств затянув,
В просвете он внутреннем весь потерявшись,
Изведал первичный восторг.

Первичная чистая степень восторга,
Все низкое прочь отошло,
Настало затем совершенство покоя,
Слиянье с Верховным в одно.

Отдельность души от препоны телесной,
Один ясновидящий взор.
Он видел страду и томление мира,
Предельное горе его.

Болезнь разрушает, и в старости - тленье,
И смерть убивает совсем,
И люди не могут для правды проснуться,
И гнет он чужой принимал.

"Я буду искать, - он сказал, - и найду я
Один благородный Закон,
Чтоб встал он на смерть, на болезнь и на старость,
Людей бы от них защитил".

В спокойном потерянный так созерцаньи,
Он думал, что юность, и мощь,
И жизненность силы, в повторном возврате,
Свершают конечный свой тлен.

О том он без радости мыслил чрезмерной,
Без скорби, без смуты ума,
Без грезы дремотной, без крайней истомы
И без отвращенья души.

Он думал об этом в спокойствии мира,
Лучами внутри осиян.
И Дэва из Чистых высот появился,
Как Бхикшу, как нищий, пред ним.

Дошел он до места, где медлил царевич,
Царевич почтительно встал,
Спросил его, кто он, и Дэва ответил,
Ответствуя, молвил: "Шраман

При мысли о старости, смерти, недуге
Томительно я заскучал,
Оставил свой дом, чтоб искать избавленья,
Но всюду, куда ни взгляну,
Все старость да старость, все смерть и недуги,
Все гибнет, не прочно ничто.

Ищу я блаженства чего-нибудь в мире,
К чему не притронется тлен,
Того, что не вянет, того, что не гибнет,
Начала не знает совсем,

На друга и недруга с равенством смотрит,
Не ждет красоты и богатств, -
Ищу я блаженства - того, кто находит
Покой сам с собою один,

В обители тихой, далеко от мира,
Куда не приходит никто,
Не тронут истоком мирских осквернений, -
Что нужно поесть, - попрошу".

И как он стоял пред царевичем, - кверху
Поднявшись, в пространстве исчез.

Царевич, с отрадой, подумав, воспомнил
О Буддах, что были в веках,
И в полном нашел соответствии вид их
С явленьем того, кто исчез.

Так все сопоставив в уме, самодельно,
Он мысли о правде достиг
И как до нее досягнуть. Пребывая
В молитвенной этой тиши,

Он чувства свои подавил, он всем членам
Послушными быть приказал,
И в город направился. В это же время
Вся свита сбежалась к нему,

Помедлить просили его; но, лелея
Те тайные мысли в уме,
Он двигался телом по той же дороге,
А сердцем был в дальних горах:

Привязанный слон так, плененный цепями,
Все в диких пустынях умом.
И в город царевич вошел, и увидел
В людском закрепленных людей.

О детях своих умолял его старец,
Молил молодой о жене,
Другие для братьев чего-то просили,
У каждого просьба была.

Все те, кто был связан родством и семьею,
Стремились к тому иль тому,
Все бывшие слитыми родственной связью,
Разлуки страшились они.

И сердце царевича радость узнало,
Когда он услышал слова:
"Разлука и слитность". "То добрые звуки, -
Он тихо сказал про себя. -

Они мне вещают, что будет свершен он,
Обет, что я принял душой".
Он думал о счастьи "родства, что порвалось",
В Нирвану он мыслью вошел.

И было все тело его - в светосиле,
Как скалы Горы Золотой,
И плечи его - как слона были плечи,
И голос - как вышний был гром,

Лазурны глаза - как у первого в стаде,
У сильного рогом быка,
И светел был лик - как Луна в полнолунье,
Шаги -были поступью льва.

В дворец так вступил он, и, полный почтенья,
Как Сакры-Властителя сын,
Он прямо к отцу подошел и, склонившись,
Спросил: "Как здоровье царя?

Затем, изъяснивши свой страх, что внушили
И старость, и смерть, и болезнь,
Почтительно он попросил позволенья
Уйти и отшельником стать.

"Все в мире, - сказал он, - хоть ныне и слито,
Все в мире к разлуке идет".
И мир он оставить просил разрешенья,
Чтоб "истинность воли узнать".

Отец его, слыша о бегстве от мира,
Сердечной был дрожью пронзен, -
Могучий так слон потрясает клыками
И хоботом ствол молодой.

Он встал и, царевича за руки взявши
И слезы роняя, сказал:
"Постой! Говорить тебе так еще рано,
Не время в молельность уйти.

Ты силен и юн, в сердце - полность биенья,
В молитвенность с этим идти
И трудно и страшно, смущенья приходят,
Желанья возможно ль пресечь.

Оставить свой дом, истязаниям плоти
Отдаться - нелегкий то путь,
Жить в диких пустынях и в долах безлюдных
Возможет ли сердце твое.

Я знаю, ты любишь молитвенность духа,
И мысль о высоком - в тебе,
Но ты еще сердцем не сможешь смириться,
Ведь годы твои - не мои,

Ты должен принять управление царством,
Мне первому нужно уйти.
Оставить отца и свершение долга, -
В том набожность есть ли, скажи.

Ты должен изгнать эти мысли о том, чтоб
Оставить родимый свой дом,
Свой долг соверши, и составь себе имя,
И после уйди от семьи".

Царевич, почтительность чувства явивши,
Мольбу пред отцом повторил,
Оставить свой замысел он обещался,
Коль бед четырех избежит.

"Коль дашь бесконечную жизнь мне, - сказал он, -
И старости я избегу,
Болезнь не узнаю и гибель владений,
Тогда не оставлю я дом".

И царь отвечал, и царевичу молвил:
"Нельзя этих слов говорить.
Здесь нет никого, кто бы мог устранить их,
Сказать их явлению: Нет.

Ты вызовешь смех у людей, если будешь
Стремиться до тех четырех.
Не думай же больше, чтоб дом свой оставить,
Усладам предайся опять".

Царевич промолвил: "Коль эти четыре
Исполнить не можешь мольбы,
Тогда отпусти, не удерживай больше,
Дозволь мне оставить мой дом.

Молю, затруднений не ставь на дороге,
В горящем чертоге твой сын,
Ужели ж удерживать будешь в пожаре,
Покуда и он не сгорит"

Кто хочет сомненья распутать, он волен,
Не держат его, а не то
Себя он разрушит, дойдет до разгадки
Иным безвозвратным путем.

Неправой дорогой. А после, за смертью,
Кто сможет его удержать?
И царь увидал, что решение твердо,
Что тратить напрасно слова.

Он женскую свиту сзывает немедля,
Чтоб сына к усладам увлечь.
Беречь наказал он пути и дороги,
Чтоб он не покинул дворец.

Он также созвал всех советников края,
Дабы рассказали они
Примеры сыновнего сильного чувства,
Царевича тронуть ища.

Царевич же, видя, что царь весь заплакан
И скорбью своей отягчен,
В чертог удалился к себе, и сидел там
И думал в молчании он.

Все женщины, бывшие в пышных палатах,
Придя, окружили его,
И молча смотрели на облик красивый,
Не беглым был взгляд их очей, -

Смотрели, как лани, что в чаще осенней,
Увидя охотника, ждут,
Царевич же стройный, царевич красивый
Застыл, как утес золотой.

В сомненьях танцовщицы медлили, ждали,
Велит ли он петь и играть,
И в сердце их - страхом удержано чувство,
Так медлит олень за кустом.

И день уж бледнел и бледнел постепенно,
Сидел он в вечерней заре, -
И свет от него исходил лучезарно,
Как свет от Сумеру-горы, -
На ложе, блестящем от ценных камений,
И в дымах сандала кругом.

Вокруг же танцовщицы с музыкой были,
И редкостный длился напев,
Но мысли царевича гнали напевность,
Он звуков умом не хотел,
И страстные звуки чертог наполняли,
Но он не слыхал их совсем.

Узнав, что царевича время приспело,
Тут Дэва из Чистых высот
Во образе внешнем спустился на Землю,
Чтоб женские чары убить.

И полуодетые призраки эти,
Забывшись в сковавшем их сне,
Являли глазам некрасивые формы,
Их скорчены были тела.

Разбросаны лютни, разметаны члены,
Спина прилепилась к спине;
Другие как будто потопшими были,
А их ожерелья - как цепь;
Одежды их были увиты, как саван,

Или выявлялись комком;
Красивыми были и вот уж увяли,
Как сломанный маковый цвет;
Иные во сне до стены прижимались,
Как будто повешенный лук;

Иные руками цеплялись за окна,
Смотря как раскинутый труп;
Иные свой рот широко раскрывали,
Противно сочилась слюна,
И волосы были всклокочены дико,
Безумия жалостный лик;

Цветочная перевязь порвана, смята,
Растоптанный в прахе лохмоть;
И в страхе иные приподняли лица,
Как в пустоши птица одна,
Царевич сидел, в красоте лучезарной,
И молча на женщин смотрел,

Как юны сейчас они были и нежны,
Как искрист веселый был смех!
Как были прекрасны! И как изменились!
И как неприятен их вид!

Вот женщины нрав. Лишь обманчивый призрак.
Заводит мужские умы.
И молвил себе: "Я проснулся для правды,
Оставлю я тех, в ком обман".
А Дэва из Чистых высот, снизошедши,
Приблизился, дверь отомкнул.

Царевич встал с места и между простертых
Поверженных женщин прошел,
Дойдя с затрудненьем до внутренних горниц,
Возницу он, Чандаку, звал.

"Душа моя жаждет, испить она хочет
От влаги нежнейшей росы.
Седлай же коня мне. Скорее. Желаю
Я в город бессмертный войти.

Я жажду. Решился. И связан я клятвой.
Нет чар в этих женщинах мне.
Врата, что замкнутыми были, разъяты.
В судьбе моей здесь поворот".

И Чандака думал, что, должен ли слушать
Веленье царевича он,
Царю не сказавши об этом и этим
Снискав наказанье себе.

Но Дэвы послали духовную силу,
И конь, уж оседлан, стоял,
Скакун превосходный и в сбруе блестящей,
Готовым он в путь выступал.

С высокою гривой, с хвостом словно волны,
С широкой и сильной спиной,
С значительным лбом, с головой как бы птичьей,
С ноздрями как будто клешни,
С дыханьем как будто дыханье дракона,
Во всем благороден он был.

И царственный всадник, трепля его шею
И тела касаясь, сказал:
"Отец мой и царь мой с тобой был повсюду,
И в битве бесстрашным ты был, -

Теперь на тебя я хочу положиться,
С тобою достигнуть туда,
Где жизнь бесконечная током струится,
И биться с оплотом врагов,
С людьми, что в погоню идут за усладой
И ищут богатства себе.

Иду я искать исцеленья от пытки,
И это во имя того,
Во имя свободы твоей и всеобщей,
Да будет достойным твой бег".

Так молвив, вскочил на коня и поехал,
И был он как Солнце зари,
И конь был как облачный столп устремленный,
Бежал, но, бежа, не храпел.

С ним были четыре незримые духа,
И каждый ногам помогал,
Скрывая копыт повторительный топот,
Бесшумным соделавши скок.

Был духами чтим и отец безгреховный,
И сын несравненный его,
Все члены семьи были в равенстве чтимы,
От Дэв благотворным - привет!

Сдержав свои чувства, но память лелея,
Из города выехал он,
Такой незапятнанный, светлый и чистый,
Как лилия, бросив свой ил.

Свой взор на отцовский дворец приподнявши,
Свой замысел он возвестил,
И в записях мира тех слов не хранится,
Но эти слова не прейдут:
"Когда б не избег я рожденья и смерти
Навеки, - я так бы не шел!"

И духи в пространстве, и Дэвы в высотах
Воскликнули: "Так! Это так!"
И духи в пространстве, и Дэвы в высотах,
Светло совершенства храня,
Сиянье свое излучали обильно,
И свет был на длинном пути.

Так всадник и конь, оба сильные сердцем,
Как звезды, пошли и ушли,
Но прежде чем свет воссиял на Востоке,
Уж были они далеко.