УТЕРЯННЫЕ ГОДЫ ИИСУСА (часть 1)

Элизабет Клэр Профет

об открытиях Нотовича, Абхедананды, Рериха и Каспари, документально подтверждающих
семнадцатилетнее странствие Иисуса по Востоку

Посвящается ученикам Великого Учителя,
идущим по его стопам

Содержание

ГЛАВА ПЕРВАЯ
УТЕРЯННЫЕ ГОДЫ ИИСУСА
Анализ свидетельств путешественников, посетивших Химис
Дело Иссы

ГЛАВА ВТОРАЯ
НЕИЗВЕСТНАЯ ЖИЗНЬ
ИИСУСА ХРИСТА
Подлинник труда Николая Нотовича, включающий
"Жизнь Святого Иссы"
Заметки переводчика
К издателям
Предисловие*
Путь автора через Индию (эстамп)
Путешествие в Тибет
Ладак
Праздник в Гонпе
Жизнь Святого Иссы, Лучшего из Сынов Человеческих

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ПО СЛЕДАМ, ВЕДУЩИМ В ХИМИС
Выдержки из книги Свами Абхедананды
Заметки издателя
Монастырь Химис
Иисус Христос, Вождь Человеческий

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
ЛЕГЕНДЫ ВОСТОКА
Николай Рерих. Выдержки из книг
Рерих, его экспедиция и находки
Вклейка
Древние тексты о Христе в Индии, Непале,
Ладаке и Тибете

ГЛАВА ПЯТАЯ
"ЭТИ КНИГИ ГОВОРЯТ, ЧТО ВАШ
ИИСУС БЫЛ ЗДЕСЬ"
Свидетельства Элизабет Каспари о текстах
Химиса
Пергамент в руках

ГЛАВА ШЕСТАЯ
ЛАДАК СЕГОДНЯ - ВПЕЧАТЛЕНИЯ
АНТРОПОЛОГА
Доктор Роберт С. Равич исследует обычаи жизни
и верований
Карта путешествия Иисуса на Восток -
предполагаемый вариант
Фотографии, предоставленные д-ром Р. Равичем и
Э. Ноаком

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
ЭПИЛОГ
Сказка двух миров
Несколько заключительных вопросов

ГЛАВА ВОСЬМАЯ
БЛАГОДАРНОСТИ
После финального занавеса - дань уважения
Сценаристу и всем Сотрудникам
Благодарность Сотрудникам.

ПРИМЕЧАНИЯ

БИБЛИОГРАФИЯ

ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

Лех - замечательное место. Здесь легенды соединили пути Будды и Христа. Будда прошел через Лех на север. Исса общался здесь с людьми по пути из Тибета. Тайно и осторожно хранятся легенды. Их трудно услышать, поскольку ламы, лучше всех других, знают, как хранить молчание. Лишь с помощью простой речи - и не просто языка, но также и внутреннего понимания - можно приблизиться к их тайнам.
Николай Рерих.

Глава Первая
УТЕРЯННЫЕ Годы ИИСУСА

Анализ свидетельств путешественников, посетивших Химис.

Многое и другое сотворил Иисус;
но, если писать о том подробно,
то, думаю, и самому миру
не вместить бы написанных книг ...
Иоанн (21:25)

Дело Иссы...

Вообразите себя детективом. Необычное дело ложится на ваш стол. Вы открываете пожелтевшую папку. Это - не то чтобы дело об ошибочном опознании или пропавшем человеке. Это - пропавшее место и время действия, несколько утерянных лет. Точные сведения скудны.

Дата рождения неизвестна. Точный год рождения также неизвестен: что-то между 8-м и 4-м гг. до н.э. Место рождения спорно. Предположительно - Вифлеем1. Отец, Иосиф, - плотник. Вышел из благородного и прославленного древнего рода, берущего начало от Авраама, продолженного Исааком и Иаковом, ведущего к царю Давиду, а затем через Соломона - к Иакову, отцу Иосифа, мужа Марии.

Человеческое происхождение, таким образом, установлено по отцовской линии, хотя отцовство его родителя горячо отвергалось в защиту доктрины непорочного зачатия. Один источник гласит, что он "был, предположительно, сыном Иосифа", но прослеживает его царственное происхождение через генеалогию Марии, его матери2.

Детство, полное приключений. Бежал с родителями в Египет после того, как отцу во сне пришло откровение. Вернулся в Назарет или его окрестности спустя неопределенное количество лет.

К этому времени вы осознаете, в какое дело вы можете быть втянуты. Но ясно пока не все. Почему "дело" об Иисусе? Вы читаете дальше.

В возрасте примерно тридцати лет начал свою миссию. Был крещен двоюродным братом Иоанном. Путешествовал по многим местам с группой из двенадцати учеников в течение трех лет. Проповедовал, исцелял больных, оживлял мертвых. Был ложно обвинен еврейским первосвященником Каиафой и Синедрионом. Приговорен римским прокуратором Понтием Пилатом к смерти вопреки возможности более легкого наказания. Распят четырьмя римскими солдатами. Снят с креста и положен в гробницу Иосифом из Аримафеи и Никодимом.

Ортодоксальная позиция: воскрес из мертвых на третий день3. Наставлял своих учеников сорок дней. Затем скрылся в "облаке". Вознесся на небеса и сел по правую руку от Господа.

Традицией второго века отвергалось мнение, будто он провел на Земле много лет после воскресения4. Отец церкви Ириней утверждал, что он жил, по крайней мере, 10-20 лет после распятия:

"По завершении своего тридцатилетия он принял страдание, будучи фактически еще молодым человеком, который, несомненно, достиг затем преклонных лет. Итак, каждый согласится с тем, что первая стадия Его жизни охватывает тридцать лет и далее продолжается до сорока; но с сорока и пятидесяти лет человек начинает приближаться к преклонному возрасту, в котором и пребывал наш Господь, все еще исполняя миссию Учителя, и даже Евангелия и все старые люди свидетельствуют об этом; те, кто встречался и беседовал в Азии с Иоанном, учеником Господа, [подтверждают,] что Иоанн передал им эти сведения".["Против Ереси", 180]5

Такое мнение поддерживает и гностический текст третьего века "Пистис София":

"И случилось так, что, восстав из мертвых, Иисус провел одиннадцать лет, проповедуя своим ученикам и наставляя их..."6

Примерам влияния его жизни и учений несть числа. Стремился изменить [мир], очищая людские сердца. Был назван величайшим революционером.

История передана в разных формах в "Новом Завете" и апокрифических писаниях. Последователи, теперь их 1,4 миллиарда, зовутся христианами7. Это самая распространенная из всех религий.

Сегодня христианские нации лидируют в культурной и политической областях. Вся история человечества разделена его рождением: до Рождества Христова, после Рождества Христова. Его приход считается поворотным пунктом в истории.

Вы делаете глубокий вдох и медленно выдыхаете. Случай не из легких. Исследование прошлого одного из наиболее влиятельных людей в истории человечества. Вы поднимаете взгляд от стола, смотрите на пишущую машинку и календарь на стене. Это очень, очень старое дело. Вы возвращаетесь к папке. Она полна нерешенных загадок.

Ни одной записи о его существовании не было сделано при жизни. А если и были сделаны, то не уцелели. Ничего из, возможно, написанного им самим также не сохранилось.

Ни одной записи о его внешности: рост, вес, цвет волос и глаз. Никаких особых примет.8

Некоторые подробности о его детстве. Немного сведений о его семье и жизни дома. Возможно, переехал со своей семьей в Мемфис в Египте вскоре после рождения и жил там три года9. Легенды Британских островов говорят, что его двоюродный дед Иосиф Аримафейский увез его юношей в Гластонбери. Возможно, там он и учился10.

Самое загадочное: кроме гластонберийских преданий и апокрифических писаний11, нет никакого рода записей о том, где он был или чем он занимался с двенадцати до тридцати лет - период, называемый "утерянными годами Иисуса". Принято считать, что в то время он был в Палестине, в Назарете или его окрестностях, занимаясь плотницким ремеслом. Факты, подтверждающие эту гипотезу? Ни одного.

Вы поднимаетесь из-за стола, подходите к окну и смотрите на улицу. Вы думаете: "Как такие дела находят меня? Никаких свидетелей. Наверное, никаких веских улик. Надежды на помощь в работе и гонорар - ничтожны".

Ночь. Город спит. Вы испытываете искушение закрыть дело и отослать его обратно. Но вы заинтригованы: Где же был Иисус все эти утерянные годы? Вы идете к столу, берете папку с делом и выходите в темноту в поисках ключа к нему.

Разумеется, подобного дела не существует. И никакой детектив, похожий на Богарта, не рыщет по огромному городу в поисках улик. А если бы такой и нашелся, весьма спорно, чтобы ему удалось их обнаружить. Наше содержательное, хотя и воображаемое, дело наводит на мысль, что мы попросту почти ничего не знаем об Иисусе, хотя его жизнь была объектом самых детальных, кропотливых, исчерпывающих исторических исследований из всех, которые когда-либо предпринимались.

Поиски исторического Иисуса начались в конце восемнадцатого столетия, когда ученые и теологи принялись критически изучать основные источники сведений о жизни Иисуса - Евангелия. Интеллектуальная закваска эпохи Просвещения в сочетании с развитием историографии и исторического сознания (иными словами, признание того, что и желательно и возможно выяснить, что же в действительности произошло в определенный период времени) подстегнули "поиски исторического Иисуса" - поиски, всецело поглотившие критическую теологию девятнадцатого и большей части двадцатого веков12.

Ученые обсуждали, был ли Иисус человеком или мифом, или тем и другим одновременно; пришел ли он основать новую религию или был эсхатологической фигурой - вестником конца мира. Они спорили, существует ли рациональное объяснение чудесам; был ли необходим Иисус для развития христианства; явились ли синоптические Евангелия с исторической точки зрения более точными, чем Евангелие от Иоанна; и даже, стоит ли эта проблема дальнейшего изучения. Исследовательская работа велась столь интенсивно, и труды, написанные на эту тему, были столь изобильны, что об историческом Иисусе можно было собрать целые библиотеки13.

Сейчас ученые в сущности соглашаются с тем, что Иисус действительно существовал, но из-за недостаточности исторических сведений никакой биографии его жизни, в современном понимании этого слова, написано быть не может.

Самые ранние записи об Иисусе делятся на две категории: христианские и нехристианские. Нехристианские свидетельства, написанные Иосифом Флавием, Плинием Младшим, Тацитом и Светонием через 60-90 лет после распятия, были так кратки, что мало помогли установлению его историчности14.

Евангелия, написанные, вероятно, между 60 и 100 гг. н.э., являются основным источником информации об Иисусе. Ученые заявляют, что, несмотря на огромную историческую ценность, эти источники никогда не были биографичны, - это мнение должно быть пересмотрено в свете того обстоятельства, что мы, возможно, не располагаем первоисточником от евангелистов и апостолов в его начальном, неисправленном виде.

За исключением нескольких фрагментов папируса второго века, самые ранние известные нам рукописи Евангелия относятся к четвертому веку. Более того, Евангелия пребывали в неустойчивом состоянии - подвергались изменениям при переписке по теологическим и другим соображениям - до середины четвертого столетия, когда они приобрели известную ныне форму. В результате невозможно сказать, дошли ли до нас Евангелия в их первоначальном виде или до какой степени они были отредактированы, дополнены, искажены переписчиками, либо как-то иначе изменены в угоду ортодоксальности, когда Церковь боролась за пресечение так называемых ересей, таких как гностицизм15.

Открытие гностической библиотеки в Наг-Хаммади в Египте, найденной арабским крестьянином Мухаммедом Али аль-Самманом в 1945 году, и фрагмента "Тайного Евангелия" Марка, обнаруженного в 1958 году в Иудейской пустыне близ Мар-Сабы Мортоном Смитом, - определенно подтверждают, что раннее христианство обладало значительно более обширным собранием рукописей и преданий, связанных с жизнью и учением Иисуса, чем теперь представлено в дошедшем до нас Новом Завете16.

В то время как современники пишут биографии знаменитостей, изобилующие интимными подробностями -мы можем узнать, сколько сигар выкуривал ежедневно Уинстон Черчилль и что съедал Махатма Ганди на завтрак, обед и ужин, - Евангелия умалчивают о том, как выглядел Иисус, сообщая лишь очень приблизительные географические и хронологические данные, и просто обходят молчанием вопрос о его роде занятий17.

Ученые полагают, что Иисус был плотником. Иосиф был плотником, а в то время для мальчиков было принято продолжать отцовское дело. Речь плотников, рыбаков и прочих простых людей вплетается в слова Иисуса, как записано в Евангелиях18. Но нет никаких определенных доказательств того, что Иисус был плотником. Например, Ориген отрицал саму эту идею на том основании, что "сам Иисус ни в одном Евангелии, принятом церковью, не был описан как плотник"19.

В апокрифических писаниях говорится, что, когда еще Иисус рос в Египте и Палестине, он явил миру много исцелений и других чудес. Однажды, например, он велел змее, ужалившей юношу Симона Ханаанита, "высосать весь яд, который та влила в этого мальчика". Змея повиновалась, после чего Иисус проклял ее и она "тут же разорвалась на части и погибла". Тогда Иисус прикоснулся к Симону и вернул ему здоровье. В других отрывках описывается, как Иисус исцелил ногу мальчику, носил воду в своем плаще, сделал короткое бревно длинным, чтобы помочь Иосифу в его работе, слепил из глины двенадцать воробьев и оживил их, хлопнув в ладони20.

Эти свидетельства кое-что добавляют к ранним традиционным христианским преданиям, касающимся детства Иисуса, в то время как лишь четыре из восьмидесяти девяти глав Евангелий, по две из Матфея и Луки, описывают жизнь Иисуса до его пастырской деятельности. Известные как рассказы о его детстве, они подробно описывают генеалогию Иисуса, его зачатие и рождение, ряд таких известных событий, как Благовещение, появление мудрецов с Востока, приход пастухов к яслям младенца Иисуса, обряд обрезания и представления в Иерусалимском Храме, бегство в Египет, где семья оставалась до смерти Ирода в 4 году до н.э. и возвращение в Назарет21.

Жизнь Иисуса после этих необыкновенных событий вплоть до начала его миссии недостаточно освещена. В самом деле, лишь еще два момента отмечены в Евангелии от Луки - его физический и духовный рост, а также визит в Иерусалимский Храм по случаю Пасхи в двенадцатилетнем возрасте.

В краткой, но энергичной форме Лука пишет, что на обратном пути в Назарет после празднования Пасхи Иосиф и Мария вдруг заметили, что Иисуса с ними нет, вернулись в город и "нашли его в храме, сидящего посреди учителей, слушающего их и спрашивающего их. Все слушавшие его дивились разуму и ответам его". Когда Мария укорила его, Иисус ответил вопросом: "...Или вы не знали, что Мне должно быть в том, что принадлежит Отцу Моему?" 22.

Затем Иисус вернулся в Назарет с родителями "и был в повиновении у них"23. И вновь опускается завеса, скрывая все дела Иисуса в период следующих семнадцати лет, или около того, до его крещения Иоанном в реке Иордан примерно в возрасте тридцати лет.

В Евангелии от Луки есть лишь один стих, относящийся к переходному периоду: "Иисус же преуспевал в премудрости и возрасте и в любви у Бога и человеков"24 , Как отмечает исследователь христианства Кеннет С. Ла-тур: "Достоверные описания его жизни и учения настолько кратки, что легко могли бы поместиться в одной единственной статье какой-либо из наших объемистых ежедневных газет, тогда как ее значительная часть была бы посвящена нескольким последним дням его жизни"25.

Почему никто не сделал более полной летописи жизни Иисуса? Ученые основательно размышляли над этим вопросом. Доктор Джон К. Тревер, директор проекта "Манускрипты Мертвого Моря" Института теологии в Клермонте, штат Калифорния, полагает, что недостаток информации - это ирония истории, естественное социологическое следствие не научной и не исторической, а религиозной ориентации народа26.

Вследствие нашего образования и культуры мы, естественно, склонны рассматривать вещи с исторической точки зрения. Мы хотим знать, "что произошло". Но, как указано в "Словаре исторических идей": "Раннее христианство придавало мало значения мирской истории: в этом смысле оно было слишком не от мира сего, слишком настроено на духовную жизнь"27.

Как и многие другие ученые, доктор Тревер предполагает, что ранние христиане, ожидая скорого пришествия Иисуса, а вместе с ним и конца истории, возможно, Г считали необязательным записывать что-либо. Исследователь Нового Завета Джеймс М. Робинсон, автор книги "Новые поиски исторического Иисуса", считает, что последователи Иисуса первого поколения наверняка знали и как он выглядел, и массу других вещей о его личности, но не написали об этом, так как были заинтересованы его учением, а не внешним видом.

В продолжение поисков исследователи уделяли огромное внимание духовному пастырству и совершенно игнорировали "утерянные годы". И не из-за отсутствия интереса, а из-за отсутствия сведений. "Если бы мы имели хоть немного информации [об утерянных годах], нам было бы за что ухватиться, - говорит профессор Робинсон. - Но в данном случае мы беспомощны". Используя штамп, бытующий среди ученых, можно сказать, что это тот случай, когда "нет текстов - нет истории"28.

Традиционное мнение, принятое христианскими теологами и учеными, заключается в том, что Иисус в период утерянных лет находился в Назарете и никакой летописи о нем не велось, поскольку он не делал ничего достойного упоминания.

В 1894 году Николай Нотович, русский журналист, издал книгу -"Неизвестная жизнь Иисуса Христа", - которая бросила вызов этому мнению. Нотович утверждал, что во время путешествия в Ладак [Малый Тибет] в конце 1887 года, он нашел копию древнего буддийского манускрипта, в котором определенно говорится, где был Иисус в те утерянные годы, а именно: в Индии.

Нотович - довольно загадочная личность. Как указано в "Объединенном Национальном Каталоге" он написал 11 книг. Тем не менее, мы практически не располагаем данными его биографии. По-видимому, о нем нам известно даже меньше, чем об Иисусе! Хотя нам удалось выяснить, что он родился в Крыму, в 1858 году29, мы все же не смогли найти данные о его смерти. Он, возможно, был как журналистом, так и военным корреспондентом - и, весьма вероятно, его ошибочно принимали за врача во время путешествия по Востоку30.

/"ЕпсуйораесНа .КЮаюа"/
/Осип (1849 - 1914) был также журналистом. В 1876 году основал "Новости", небольшой ежедневник, который затем превратил в важную политическую газету. В 1905 газета была конфискована за то, что он опубликовал революционное обращение к рабочим союзам. Впоследствии Осип бежал из России и умер за границей/

Нотович подтверждал свою принадлежность к русской православной религии, но мог и перейти в другую веру, так как краткая запись в "Иудейской Энциклопедии"* отмечает, что его брат Осип Нотович31 в юности был обращен греко-православной церковью.

Николай в основном писал на французском языке и имел дело с Русским департаментом международных отношений при выполнении многих своих работ, среди которых можно упомянуть "Миротворчество в Европе и Николай Второй", "Россия и Английский альянс: исторические и политические исследования", "Царь, его армия и флот".

Книга "Неизвестная жизнь Иисуса Христа" была его первой и, насколько нам известно, единственной книгой на религиозную тему. Она содержит копию текста, найденного Нотовичем, но является в большей степени кратким резюме о путешествии и находке. Все это, если верить его отчетам, произошло благодаря целому ряду совпадений.

Коротко эпопея Нотовича выглядит так. Вскоре после русско-турецкой войны 1877-78 г.г. наш искатель приключений предпринял серию путешествий по Востоку. Его интересовали археология и народ Индии. Странствуя наугад, он, по пути в Афганистан, добрался до Индии. 14 октября 1887 года направился из Лахора в Равалпинди, проделал путь до Кашмира, и затем до Ладака. Оттуда он рассчитывал вернуться в Россию через Каракорум и Китайский Туркестан.

По дороге он посетил буддийскую гомпу, или монастырь в Мульбеке. Гомпа, дословно, "уединенное место", таковой и является - это убежище от мирских искушений. Некоторые гомпы пребывают в уединении, находясь на приличном расстоянии от поселений. Другие построены на вершине горы, как этот монастырь близ Мульбека, или выбиты в скале32.

Мульбек - это врата в мир тибетского буддизма. Нотович был принят ламой, который рассказал ему, что в архивах Лхасы, столицы Тибета, а в то время и обители Далай-ламы, хранятся несколько тысяч древних манускриптов о жизни пророка Иссы, как на Востоке звали Иисуса. Хотя в Мульбеке не было подобных документов, лама сказал, что в некоторых главных монастырях имеются их копии.

Нотович был полон решимости найти летописи о жизни Иссы, даже если бы пришлось отправиться в Лхасу. Покинув Мульбек, он посетил несколько монастырей, где монахи слышали об этих документах, но не располагали копиями. Вскоре он добрался до великого монастыря Химис, расположенного примерно в двадцати пяти милях от Леха, столицы Ладака.

Химис, названный его основателем "Sangue chi ku thug chi ten" ("Оплот существа заповедей Будды")33, самый большой и прославленный монастырь в Ладаке; это также и место проведения популярного ежегодного религиозного празднества в честь святого Падмы Самб-хавы. Оно изображает победу Будды над силами зла, бегство злых духов и окончательное торжество добра над злом.

Монастырь скрыт в укромной долине в Гималаях на высоте 11 000 футов над уровнем моря. Некоторые из посетивших его говорят, что он наводит на мысль о Шангри-Ла. Благодаря своему расположению, это одна из немногих гомп, избежавших разрушения при вторжении армий азиатских завоевателей. Вследствие этого, как пишет Л. Остин Уэдделл, "в Химисе найдено больше интересных и редких предметов, книг, одежд, масок и прочего, чем в любом другом монастыре Ладака"34.

Побывав в Химисе в 1974-75 г.г., ученые-тибетологи Давид Снеллгроув и Тадеуш Скорупски выяснили, что "другие монастыри, пользуясь скрытым местоположением Химиса, в прошлом часто отсылали да на хранение свои ценности; и, несомненно, здесь есть внушительная коллекция, запертая в тайнике под названием "Темная Сокровищница".., которую принято открывать, когда хранитель сокровищ передает преемнику свой пост"35.

В Химисе Нотович был свидетелем одной из многочисленных мистерий, разыгрываемых ламами. После он спросил настоятеля, слышал ли тот когда-нибудь об Иссе. Лама ответил, что буддисты глубоко почитают Иссу, но никто почти ничего не знает о нем, кроме настоятелей, читавших летописи о его жизни.

В ходе беседы лама упомянул, что среди множества манускриптов Химиса "должны найтись летописи жизни и деяний Будды Иссы, который проповедовал Святое Учение в Индии и среди детей Израилевых". По словам ламы, документы, доставленные из Индии в Непал, а затем в Тибет, были изначально написаны на пали, религиозном языке буддистов. Копии в Химисе были переведены на тибетский.

Нотович спросил: "Не совершите ли вы грех, если прочтете эти копии чужеземцу?". Хотя лама был готов доверить ему летописи - "что принадлежит Богу, то принадлежит и человеку", - он не мог точно вспомнить, где они, и сказал, что если Нотович когда-нибудь вновь посетит монастырь, он с радостью покажет ему летописи.

Не желая упустить возможность увидеть летописи, показавшись слишком заинтересованным ими, Нотович покинул Химис и стал искать предлог, позволявший ему вернуться в монастырь, намереваясь найти записи еще до возвращения в Россию. Несколько дней спустя он послал ламе подарки - будильник, наручные часы и термометр - с запиской, подтверждающей его желание вновь посетить Химис.

Нотович собирался сначала отправиться в Кашмир, а затем в Химис, но "судьба распорядилась иначе". Близ гомпы в Пинтаке Нотович упал с лошади, сломал ногу и воспользовался своим увечьем как предлогом для возвращения в Химис, до которого было всего полдня пути.

И пока русский поправлялся, настоятель внял его "горячим мольбам", достал "два огромных переплетенных фолианта с пожелтевшими от времени страницами" и вслух прочел отрывки, касающиеся Иссы. Переводчик Нотовича перевел текст, который русский журналист аккуратно записал в свой дневник.

Биография Иссы по описанию Нотовича была составлена из отдельных стихов, которые не имели заглавия и были беспорядочно разбросаны по всему тексту. Русский журналист собрал и упорядочил их, а затем, спустя несколько лет, опубликовал эти документы вместе с отчетом о своей находке.

Текст назван "Жизнь Святого Иссы: Лучшего из Сынов Человеческих", по-видимому, Нотович придумал название сам. Это небольшая работа - 244 стиха, разделенные на 14 глав, самая большая из которых состоит из 27 стихов.

Некоторые из них покажутся знакомыми всякому, кто читал Ветхий и Новый Завет: египетский плен, освобождение израильтян Моисеем, вероотступничество израильтян, преследуемых чужеземными захватчиками, порабощение Римом, и, наконец, воплощение божественного младенца у бедных, но набожных родителей. Бог говорит устами младенца, и люди приходят отовсюду, дабы услышать его.

Повествование быстро подходит к тринадцатому году жизни Иссы, первому из "утерянных лет", и, согласно тексту, ко времени, "когда израильтянин должен взять себе жену". Дом его родителей, несмотря на бедность, стал местом собраний богачей и знати, которые хотели видеть своим зятем юного Иссу, "уже знаменитого своими поучительными проповедями во имя Всевышнего".

Исса имел другие виды на жизнь. Согласно летописи, опубликованной Нотовичем, он тайно покинул дом отца и отправился из Иерусалима на Восток с караваном торговцев, дабы совершенствоваться в "Слове Божьем" и изучать законы великих Будд.

Говорят, что Иссе было четырнадцать лет, когда он пересек Синд, район нынешнего юго-восточного Пакистана в низовьях долины реки Инд, и жил некоторое время среди "ариев" - несомненно, относящихся к арийцам, переселившимся в долину Инда в начале второго тысячелетия до н.э. Слава юноши росла и джайны просили его остаться с ними. Но он отправился в Джаггернаут, где был радостно принят браминами, которые научили его читать и толковать Веды, а также исцелять и наставлять людей и изгонять злых духов.

Исса провел шесть лет, учась сам и обучая других в Джаггернауте, Раджагрихе, Бенаресе и других святых местах. Он вступил в конфликт с браминами и кшатриями (жреческая и воинская касты) из-за того, что обучал священным писаниям низшие касты - вайшьев (земледельцев и торговцев) и шудр (крестьян и ремесленников). Брамины говорили, что вайшьям предписано слушать Веды лишь в праздник, а шудрам не положено и этого. Им не позволено даже смотреть на Веды. Вместо того чтобы придерживаться их указаний, Исса продолжил проповедовать вайшьям и шудрам, выступая против браминов и кшатриев. Узнав о его публичных обвинениях, жрецы и военные замыслили предать Иссу смерти.

Предупрежденный шудрами, Исса ночью покинул Джаггернаут и вышел к подножию Гималаев в Южном Непале, месту, где пятью веками ранее родился великий Будда Шакьямуни (Гаутама), принц рода Шакья - буквально, мудрец (муни) рода Шакья.

По окончании шести лет обучения Исса "стал великолепным толкователем священных текстов". Затем он покинул Гималаи и отправился на запад, по дороге проповедуя против идолопоклонства, и, в конце концов, вернулся в Палестину в возрасте двадцати девяти лет.

"Жизнь Святого Иссы" можно разделить на три части. Первая часть, начиная с первой и до середины четвертой главы, описывает обстоятельства, приведшие к его воплощению, рождение и детство. Вторая часть, с конца четвертой главы и по восьмую, включает подробности "утерянных лет" - с тринадцати до двадцатидевятилетнего возраста, когда Исса обучался в Индии и Гималаях. И последняя часть, с девятой главы по четырнадцатую, охватывает события, связанные с его миссией в Палестине. Описания того, что произошло в Палестине после возвращения Иссы, хотя и схожи с Евангелиями, все же имеют значительные расхождения с ними. Иоанн-Креститель не появляется в "Жизни Святого Иссы". Воскресение пропущено, если и не отрицается полностью. И, наконец, поразительно противоположная общепринятой версия (возможно, изменения связаны с тем, что история передавалась из уст в уста на большие расстояния, переводилась и переписывалась): Пилат, который представлен явным противником Иссы, пытается с помощью целого ряда интриг схватить его и, в конце концов, приговаривает его к смерти, в то время как еврейские священники и старейшины не находят за ним никакой вины.

Пилата страшит популярность Иссы и сама возможность того, что его могут избрать царем. Исса проповедовал уже три года, когда Пилат нанял провокатора, чтобы сфабриковать обвинения против него. Исса схвачен, и римские солдаты истязают его, тщетно пытаясь выжать признание в государственной измене.

Услышав о его страданиях, первосвященники и старейшины умоляют Пилата освободить Иссу по случаю большого праздника. Когда Пилат прямо отклоняет их мольбу, они просят разрешить Иссе предстать перед судом старейшин, чтобы те вынесли ему оправдательный или обвинительный приговор до начала праздника. Пилат соглашается.

Иссу судят вместе с двумя ворами. В ходе суда Пилат допрашивает Иссу и выставляет против него лжесвидетелей. Исса прощает лжесвидетелей и упрекает Пилата, который, придя в ярость, милует воров и приговаривает Иссу к смерти. Судьи говорят Пилату: "Мы не можем взять на себя великий грех осудить невиновного и простить воров". - И, умывая руки в священном сосуде, добавляют: "Мы невиновны в смерти этого честного человека" .

Тогда Пилат приказывает распять Иссу и двух воров на кресте. На закате Исса теряет сознание, и душа его покидает тело, "чтобы быть поглощенной Божественным".

Опасаясь народного гнева, Пилат отдает тело Иссы его родителям, которые хоронят его неподалеку от места казни. Толпы людей приходят молиться на могилу Иссы. Три дня спустя Пилат, боясь мятежа, посылает своих солдат извлечь тело из гробницы и похоронить его где-нибудь в другом месте.

На следующий день люди нашли гробницу Иссы открытой и пустой, что немедленно явилось причиной слухов, будто "Верховный Судия послал своих ангелов забрать останки святого, в ком обитала на Земле частица Божественного Духа". Тексты оканчиваются описанием преследований учеников Иссы, продолжавших проповедовать, и обращений в святую веру язычников, их царей и воителей.

Эта история была якобы записана через три-четыре года после распятия на основе рассказов, привезенных в Индию торговцами - свидетелями этого события36.

Книга "Неизвестная жизнь Иисуса Христа" сразу же приобрела успех. Она выдержала по меньшей мере восемь изданий во Франции в 1894 г., и три английских перевода независимо друг от друга появились в Соединенных Штатах. На следующий год еще один английский перевод был опубликован в Лондоне. Книга также была переведена на немецкий, испанский, шведский и итальянский языки37.

Книга была весьма полемична, если не сказать больше. Обозреватель "Нью-Йорк Тайме" 19 мая 1894 года отметил, что детали рассказа Нотовича "весьма вероятны"38. Однако, признав это, он заявил: "Если бы скептики сочли сие тибетское или индусское повествование о Христе заслуживающим доверия, они оказались бы весьма легковерны".

Этот обозреватель настаивал на том, что находка Нотовича не более значительна, чем "уверения теософов, будто Христос был хорошо знаком с буддийской теологией". Также он предупреждал, что осуществление Английской ученой комиссией проверки подлинности оригиналов этих документов окажется лишь "пустой тратой времени и научных знаний", независимо от того, подлинны они или нет.

Отметив появление еще оного перевода этой книги, газета "Тайме" (4 июня 1894 г.) вновь признала, что документы могут быть подлинными, однако поставила вопрос о том, представляют ли буддийские летописи большую ценность, нежели христианские. "Не следует забывать, что у нас есть лишь достоверные документы, но нет подлинных летописей. Христиане знают, что доктрины Шакья Муни породили бесплодную цивилизацию. Если атеисты полагают, что буддийские летописи достойны большей веры, чем христианские, то они весьма наивны. Тем не менее, открытие Нотовича заслуживает того внимания, которое оно привлекло, и тех дискуссий, предметом которых является."39

Другие критики, - отвергающие не только подлинность этих документов, но и само путешествие Нотовича в Ладак, - были не столь снисходительны. На страницах "Северо-Американского Обозревателя" за май 1894 года Эдвард Эверетт Хейл, видный унитарианский священник и литератор, даже поставил под сомнение само существование "какого-то мифического монастыря" в Химисе, "который мы не можем найти в нашем списке буддийских религиозных учреждений в окрестностях Леха, столицы Ладака."40

Хейл сомневался, что Нотович, ранее написавший биографию Александра III, мог быть автором "Жизни Святого Иссы". Среди прочего, Хейл находил маловероятным, чтобы при этом путешественнике какой-то лама "упомянул бы факт, - который, как ни странно, никогда не упоминался при других путешественниках, - что в Лхасе находятся древние летописи о жизни Иисуса -Христа".

Хейл не желал поверить рассказу русского о том, как настоятель монастыря в Химисе решился показать ему документы. Излагая свою версию события, Хейл писал: "Он был вынужден вновь воспользоваться гостеприимством монастыря в Химисе и, пока сломанные кости срастались, умело подводил беседу к старым манускриптам".

Несмотря на тот факт, что "умелое ведение беседы" несколько отличается от "искренней мольбы" Нотовича, Хейл резюмировал: "Это вроде того, как если бы буддийский делегат в Парламенте Религий был ранен, наблюдая Принстонский футбольный матч, и доктор Мак-Кош (президент Колледжа в Нью-Джерси, переименованного в Принстонский университет) гостеприимно принял бы его у себя. Что более естественного мог сделать доктор Мак-Кош, чем дать своему гостю Новый Завет?"

В октябре 1894 года Ф. Макс Мюллер, профессор кафедры современных европейских языков и сравнительного языкознания Оксфордского университета, принял участие в этом состязании. Мюллер, редактор "Риг Веды" и "Священных Книг Востока", был знаменитым ученым и видным востоковедом. Он опубликовал "Мнимое пребывание Христа в Индии" - статью, критикующую "Неизвестную Жизнь Иисуса Христа", - в научном периодическом журнале "Девятнадцатый век"41. Мюллер был убежден, что "Жизнь Святого Иссы" была подделкой, возможно, созданной ламами Химиса, но скорее сфабрикованной русским журналистом. В сущности, он не был уверен, что русский журналист когда-либо побывал в Химисе.

Профессор из Оксфорда заявил, что после наведения некоторых справок миссионеры Ордена моравских братьев и английские офицеры доложили, что никакой русский по фамилии Нотович через Лех не проезжал и никто со сломанной ногой не был госпитализирован в Химисе. "Господин Нотович мог путешествовать под другим именем", - размышлял он. Но затем сам с собой спорил, допуская, что "господин Нотович - джентльмен, а не лжец", и что он, в самом деле, был в Химисе, но оказался слишком легкой добычей для буддийских монахов, "которые любят мистифицировать любознательных путешественников", - и что он был не первым, кто получил разыскиваемые им манускрипты "за вознаграждение".

Мюллер отметил некоторое правдоподобие отдельных частей легенды Нотовича. Пали был языком буддистов, а буддизм пришел в Тибет через Непал. Но были две части в рассказе Нотовича, которые Мюллер счел "невозможными или почти невозможными". Первая - о том, что иудеи, пришедшие в Индию из Палестины в 35 г. нашей эры, могли встретить тех самых людей, которые знали Иссу во время его ученичества в Бенаресе.

Согласно утверждениям Оксфордского ученого мужа, русскому путешественнику следовало "проявить больше скепсиса, когда ему рассказывали, будто еврейские торговцы, прибывшие в Индию сразу после распятия, знали не только что случилось с Христом в Палестине, но и то, что происходило с Иисусом, или Иссой, в тот пятнадцатилетний период его жизни, который он провел в Индии среди браминов и буддистов, изучая санскрит и пали, Веды и Трипитаку. Со всей их ученостью буддийские монахи затруднились бы ответить на вопрос: как эти еврейские торговцы встретили тех самых людей, которые знали Иссу, некоторое время изучавшего санскрит и пали в Индии? Все-таки Индия - страна большая. Но более того, как те, кто знал Иссу простым учеником в Индии, сразу поняли, что он и есть тот самый человек, казненный по указанию Понтия Пилата?

Другим фактором, как полагал Мюллер, дискредитирующим летопись "Жизнь Святого Иссы", было то обстоятельство, что она не была занесена ни в "Канджур", ни в "Танджур" - выдержавшие проверку временем каталоги переведенных буддийских священных книг и комментариев. В конце концов, Мюллер оспорил комментарии, которые русский автор сделал в своем предисловии. Нотович говорил, что никогда не сомневался в подлинности источников и намеревался опубликовать их по возвращении в Европу. Но перед тем, как сделать это, он обратился, по собственному его заявлению, к нескольким известным священнослужителям, в том числе и к преподобному Платону Киевскому, который иносказательно пытался убедить его не печатать рукописи. Он также заявил, что показывал их кардиналу, имени которого не назвал, бывшему в хороших отношениях с Папой, а также всемирно известному историку и критику Эрнесту Ренану и кардиналу Ротелли в Париже42.

Безымянный кардинал якобы сказал Нотовичу, что тот лишь приобретет массу врагов, опубликовав этот манускрипт, и добавил: "Если вас волнует денежный вопрос, я мог бы испросить вознаграждение за ваши записи, которое возместит вам затраченные средства и потерянное время".

Кардинал Ротелли был решительно против публикации работ Нотовича на том основании, что они привлекут врагов "церковной доктрины".

По словам Нотовича Ренан, автор популярной, но исключительно противоречивой "Жизни Иисуса", попросил доверить ему манускрипты, дабы он смог сделать доклад в Академии. Нотович ответил, что отклоняет это предложение, так как, сколь бы лестным это ни представлялось, "я предвидел, что если соглашусь, то приобрету лишь славу первооткрывателя летописей, в то время как прославленный автор "Vie de Jesus"* /"Жизнь Иисуса", франц./ заберет себе все почести, комментируя летописи и представляя их широкой публике. Поэтому, полагая, что я сам совершенно готов опубликовать перевод летописи и снабдить его своими комментариями, я отклонил сделанное мне таким образом любезное предложение. Однако, дабы никоим образом не задеть чувствительность великого мастера, который пользовался моим глубоким уважением, я намеревался дождаться его кончины, печальное приближение которой, как я предвидел, - судя по его ослабленному состоянию - не заставило себя ждать".

Эти объяснения губительно сказались на той малой толике доверия, которым Нотович пользовался у Мюллера. Профессор из Оксфорда писал: "Когда римский кардинал отговаривал его публиковать книгу и также любезно предлагал ему свою помощь, Нотович намекнул, что это был подкуп и что кардинал желал запретить книгу. С какой стати?" - Это казалось Мюллеру бессмысленным: "Если бы история Иссы была исторически правдивой, она устранила бы массу трудностей. Она бы показала раз и навсегда, что Иисус являлся реальной исторической фигурой".

Более того, Мюллер счел стратегию ожидания смерти Ренана, - чтобы обеспечить себе большую часть славы от открытия - немилосердной, чтобы не сказать больше. В заключении, однако, Мюллер отметил, что предпочитает считать русского жертвой обмана, потому что "приятнее считать буддийских монахов шутниками, чем господина Нотовича жуликом".

Мюллер заканчивает статью постскриптумом, в котором безымянная английская леди в письме из Леха, Ладак, датированном 29 июня [1894 года] пишет: "Вы слышали о русском, который не мог получить разрешение посетить монастырь, но, в конце концов, сломал ногу и был-таки принят? Его целью было переписать буддийские Жития Христа, которые там хранились. Он говорил, будто получил их, и впоследствии они были опубликованы во Франции. Во всей этой истории нет ни слова правды! Здесь не было никакого русского. Никого со сломанной ногой не принимали в семинарии в течение последних пятидесяти лет! И вообще здесь нет никакого Жития Христа!"43

Нотович квалифицировал критику Мюллера как "попытку сломить" его, но не уклонился от полемики. Наоборот, он решительно защищался от клеветников. В одном из своих английских изданий в статье "К издателям" , которая приводится здесь, он признал, что "умело организованная критика" настроила публику против его книги, и коротко ответил на большую часть критических замечаний.

В первую очередь он попытался объяснить, почему лама в Химисе отказался позже подтвердить существование манускриптов, когда его об этом попросили. Люди Востока, заявил он, привыкли считать европейцевграбителями, и могли принять интерес к манускриптам за желание отнять их. Его собственный успех в этом деле был результатом "восточной дипломатии", - обходных маневров, скрывших его истинный интерес и успокоивших страхи лам.

В ответ на заявление, будто он никогда не был в Химисе, Нотович представил имена разных людей, кто мог бы подтвердить его присутствие в этом месте, включая доктора Карла Маркса (да, это его настоящее имя), врача из Европы на британской правительственной службе, лечившего Нотовича в Ладаке.

Тем, кто приписывал ему авторство "Жизни Святого Иссы", он возразил: "Мое воображение не столь плодовито" .

Поскольку Макс Мюллер был признанным авторитетом в научном мире, Нотович потратил, едва ли не более всего времени, отвечая на его критику. Русский журналист признал, что летописи, найденные им, не были указаны ни в "Танджуре", ни в "Канджуре", и если бы они значились там, то "я не открыл бы ничего любопытного или редкого". Любой востоковед тогда смог бы отправиться в Тибет и, согласно каталогам, нашел бы нужные ему фрагменты.

В свою защиту Нотович предложил две причины, по которым манускрипты не значились в этих каталогах. Первая - каталоги были неполными. Нотович сказал, что в монастыре Лхасы хранится более ста тысяч свитков, в то время как "согласно собственному утверждению господина Макса Мюллера, списки содержат лишь около двух тысяч томов". (Опровержение Нотовича не вполне отразило доводы Мюллера по этому вопросу, но по существу он был прав - списки "Танджура" и "Канджура" охватывали только малую часть буддийской литературы). Нотович также отметил, что притчи, которые он опубликовал в своей книге, не могли быть найдены ни в одном каталоге, так как они были "рассеяны более чем в одной книге и никак не озаглавлены".

В ответ на нападки Мюллера по поводу того, что еврейским торговцам было сложно найти тех самых людей, которые знали Иссу в Индии как ученика, Нотович ответил, что это были не еврейские, а индийские торговцы, которым случилось оказаться свидетелями распятия перед возвращением домой из Палестины.

Несмотря на то, что Нотович не упомянул об этом, он мог отметить, что есть еще одна причина, по которой связь торговцев, вернувшихся из Палестины, с теми, кто знал Иисуса в Индии, была не так уж трудна или неправдоподобна: Индия имеет весьма действенную сеть обмена информацией между людьми. Если Иисус наделал так много шума в Индии, как сообщает об этом летопись, весьма вероятно, что люди по всей стране должны были знать о нем. Далее, нет причины предполагать, что Иисус во время своего пятнадцатилетнего, или около того, пребывания в Индии приобрел меньшее влияние, чем в последние три года в Палестине. В конце концов, благодаря лишь этим трем годам жизни его имя и слава о нем распространились во всех странах по всему миру.

Продолжая отстаивать свои позиции, Нотович сказал, что притчи, переданные ему ламой в Химисе, -"вполне могли быть рассказаны святым Фомой, а исторические записи сделаны его собственной рукой или под его руководством". Он не привел никаких доказательств этому утверждению и не дал указаний по поводу того, как это связано с заявлением, что тексты были составлены по рассказам свидетелей - индийских торговцев. Он просто заметил, что святой Фома, святой Варфоломей и святой Матфий проповедовали евангелие в Тибете, Индии и Китае, и риторически задал вопрос: неужели они ничего не написали?

О святом Фоме мало что известно наверняка. Но согласно общепризнанной традиции, христианство впервые было принесено в Индию Фомой в 52 г. н.э. Сирийские христиане Малабара в Индии утверждают, что святой Фома был основателем их церкви. И в своем исследовании "Индийские христиане святого Фомы: рассказ о древней сирийской церкви в Малабаре" Лесли Браун указывает, что "в северо-западной Индии в первом веке существовала обширная еврейская колония, которая могла привлечь внимание первых христианских миссионеров"44.

Писал ли что-либо святой Фома или нет, но в "Католической Энциклопедии" отмечается, что "его имя явилось отправной точкой в создании значительного количества апокрифических текстов, и существуют определенные исторические сведения, которые подтверждают, что некоторые из этих апокрифов содержат зерно истины" 45.

"Асtа Thomae" - "Деяния Фомы" - древний манускрипт (до 220 года н.э.), носящий следы гностического происхождения, является основным посвященным ему документом. История, содержащаяся в нем, согласно "Католической Энциклопедии", во многих деталях "крайне нелепа"46.

Если передать содержание манускрипта вкратце, то "Деяния Фомы" рассказывают, как апостолы, находясь в Иерусалиме, бросили жребий, куда идти каждому из них с проповедью Евангелия. Идти в Индию выпало Фоме, который заявил, что не может туда отправиться: "Как я, будучи евреем, пойду к индусам провозглашать истину?"

Иисус явился Фоме и сказал: "Не бойся, Фома, ступай в Индию и объяви Слово Божье, благословение мое будет с тобой". Фома все же отказывался идти туда. И случилось так, что индийский царь Гундафорос послал купца Аббанеса купить и привезти в Индию раба-плотника. Иисус увидел Аббанеса на базаре, подошел к нему и, как гласит легенда, продал Фому в рабство к Гундафоросу, дабы его возлюбленный ученик вступил на путь священной миссии. Затем они с Аббанесом приплыли в Индию, где царь вручил Фоме деньги на постройку дворца. Вместо этого тот истратил деньги на бедных и проповедовал во имя Христа.

Услышав об этом, Гундафорос заключил Фому в темницу. Позже царь узнал, что ученик Иисуса в сущности выстроил ему храм на небесах, после чего царь обратился в истинную веру и освободил Фому47. Затем Фома путешествовал по всей Индии, проповедуя и переживая необыкновенные приключения, и в конце концов, был приговорен к смерти и пронзен копьями четырех солдат48.

Вопреки, казалось бы, совершенно фантастическому характеру этого повествования "Католическая Энциклопедия" отмечает: Итак, примечателен тот факт, что царя, правившего до 46 г. н.э. в районе Азии к югу от Гималаев, где ныне находится Афганистан, Белуджи-стан, Пенджаб и Синд, звали Гондофернесом или Гудуфарой. Об этом мы узнаем из найденных старинных монет, частью парфянских с греческими надписями, частью индийских с надписями на индийском диалекте литерами кхароштхи. Несмотря на различные незначительные вариации, идентичность этого имени с Гундафоросом из "Ас1а Thomae" несомненна и бесспорна. Далее, у нас есть свидетельство надписей Такхт-и-Бахи, которые датированы и приняты лучшими специалистами как подтверждение, что царь Гудуфара, вероятно, начал свое правление в 20 г. н.э. и продолжал царствовать в 46-ом49.

Но приходил ли святой Фома в Индию, дабы проповедовать Евангелие, и помог ли он записать текст, обнаруженный Нотовичем; была ли эта история записана по свидетельствам очевидцев из Индии на пали; оказался или нет этот текст в каталогах "Танджур" и "Канджур"; и в самом ли деле Нотович сломал ногу - все это в действительности не имеет значения. Вопрос, как заявил Нотович в статье "К издателям", заключается в следующем: " Хранились ли в монастыре Химиса эти летописи, и верно ли я отразил их суть?"

"Нью-Йорк Тайме" от 19 апреля 1896 года отметила "смелую и энергичную защиту" Нотовича, которая "если не убедила его критиков, то более или менее утихомирила их"50. Ладак, как известно, был далек и труднодоступен.

Целью статьи "Тайме" было вовсе не хвалить, а окончательно похоронить Нотовича. В ней упоминается история некоего Дж. Арчибальда Дугласа, который принял вызов русского журналиста, отправился в Химис и затем опубликовал в "Девятнадцатом Веке" отчет о своем путешествии, который, по словам "Тайме", оказался "полным опровержением всех утверждений сделанных русским путешественником, кроме того, что он действительно совершил поездку по Малому Тибету".

В то же время профессор Агрского Правительственного колледжа в Индии, Дуглас, ознакомился с опровержением и прочел обзорную статью Мюллера раньше, чем получил возможность прочесть "Неизвестную Жизнь Христа" Нотовича. Это, позвольте заметить, почти все, что мы знаем о мистере Дугласе.

Как известно любому детективу, большинство преступников имеет определенный метод "работы", повторяющийся стереотип поведения, который обычно подсказывает направление их последующих действий. Похоже, что и эта загадка имеет свой собственный "почерк" - и довольно иронический, что заключается в следующем: все главные действующие лица драмы не оставляют никаких биографических следов. После долгого и тщательного поиска мы узнали о Дугласе лишь то, что он написал статью для "Девятнадцатого Века", переписывался с Максом Мюллером и заявлял, будто путешествовал в Химис.

В довершение всего Дуглас полагал, что Мюллер так резко обошелся с Нотовичем, объявив работу литературной подделкой, из-за неубедительности представленных свидетельств. Вдохновленный упорной самообороной русского, Дуглас в 1895 году отправился в Химис, "будучи совершенно готов удостовериться в правдивости рассказа Нотовича, чтобы затем поздравить его с замечательным открытием".

В своем обозрении "Настоятель Химиса о мнимой "Неизвестной Жизни Христа"51, написанном в июне 1895 года и опубликованном в апреле 1896 года, Дуглас заявил, что был принят настоятелем и, благодаря помощи квалифицированного переводчика, прочел ему отрывки из книги Нотовича. Затем он задал ламе ряд вопросов по этим выдержкам.

Дуглас утверждал, что он "абсолютно уверен в честности и правдивости старого и уважаемого ламы-настоятеля" и что лама понял смысл отрывков из книги Нотовича, которые были переведены медленно, а также что вопросы и ответы обсуждались во время двух продолжительных бесед, прежде чем документ в законченном виде "был готов к подписанию".

Дуглас затем опубликовал текст своих вопросов и ответов ламы. Как гласит история профессора, его радушный хозяин в Химисе сказал, что является настоятелем монастыря уже пятнадцать лет - период времени, который охватил бы и визит Нотовича. Лама сказал, что за это время ни один европеец со сломанной ногой не искал прибежища в Химисе, хотя он отчетливо помнил, как несколько господ из Европы посещали монастырь. Более того, он не показывал книгу о жизни святого Иссы ни одному "сахибу".

"В монастыре нет подобной книги, и за время моей службы ни одному сахибу не было позволено переписывать или переводить рукописи, хранящиеся в монастыре", - сказал лама, по свидетельству Дугласа.

На вопрос, знает ли он какую-либо книгу из буддийских монастырей Тибета, которая хранит свидетельства о жизни Иссы, он ответил: "Я являюсь ламой в течение сорока двух лет, хорошо знаком со всеми известными буддийскими книгами и рукописями, но никогда не слышал ни об одной, в которой было упомянуто имя Иссы, и твердо и искренне убежден, что такой не существует. Я наводил справки, но и настоятели других монастырей Тибета не знакомы с книгой или рукописью, где упоминается Исса".

Лама, если верить истории Дугласа, также заверил его, что никогда и ни от кого не получал в подарок наручных часов, будильника или термометра (он не знал, что такое термометр и был убежден, что никогда не имел его), не говорил по-английски или на урду, как утверждал Нотович, не знал о буддийских писаниях на языке пали (в Химисе были писания, переведенные с санскрита и хинди на тибетский) и сказал, что буддисты "ничего не знают даже о его (Иссы) имени, никто из лам никогда не слышал его, разве что от миссионеров или европейцев".

Как следует из статьи, 3 июня 1895 года настоятель Химиса подписал документ, в котором содержались эти вопросы и ответы, и заверил своей печатью в присутствии Дугласа и его переводчика Шомвелла Джолдана, бывшего почтмейстера из Ладака.

По этому поводу Дуглас утверждал, что принял те критерии, которые Нотович сам установил для критики своей работы: "Хранились ли в монастыре Химиса эти летописи, и верно ли я отразил их суть?".

Дуглас писал: "Я посетил Химис и приложил старания путем спокойных и беспристрастных расспросов выяснить истину относительно замечательной истории Николая Нотовича, в результате чего я не только не нашел ни одного факта в поддержку его заявлений, но все свидетельства без тени сомнения опровергают их. Очевидно, что в монастыре Химиса нет тех летописей, которые якобы переводил Нотович, следовательно, он не мог и "верно отразить их суть".

Хотя Дуглас пришел к заключению, что "Жизнь Святого Иссы" была "литературной подделкой", он удостоверился в том, что Нотович в самом деле посещал Лех и, возможно, Химис. Настоятель рассказал Дугласу, что ни один русский не был в Химисе в 1887 и 1888 г.г., но по ходу расследования профессор обнаружил, что лама не мог отличить русского от европейца или американца. Дуглас сообщил, будто лама, увидев фотографию Нотовича, признал, что "мог перепутать его с "английским сахибом".

"Тщательно наводя справки", Дуглас установил, что русский по фамилии Нотович лечился у "доктора Карла Маркса", офицера медицинской службы в госпитале Леха, "страдая не от перелома ноги, а от менее романтического, хотя и не менее болезненного недуга - зубной боли". Дуглас даже допускал, что Нотович мог сломать ногу после того, как покинул Лех, но настаивал, что "вся история со сломанной ногой, если относить ее к монастырю в Химисе, не более чем фикция".

В послесловии к статье Дугласа Мюллер сказал, что с самого начала был убежден, что "Неизвестная Жизнь Иисуса Христа" Нотовича была чистой выдумкой. Но, добавлял Мюллер, во время написания своей статьи он чувствовал необходимость "поделиться с русским своими сомнениями и предположить, что тот, возможно, был введен в заблуждение буддийскими священниками, у которых почерпнул сведения об Иссе, т.е. об Иисусе" 52.

Мюллер писал, что в то время он не думал своими замечаниями задеть священнослужителей Химиса. Но, прочитав статью Дугласа, осознал необходимость "принести свои извинения замечательным ламам этого монастыря за мысль о том, что они способны на такой легкомысленный поступок", и заявил, что Дуглас явился не с опровержением, а с "уничтожением" легенды Нотовича.

Доверие к "Неизвестной Жизни Иисуса Христа" серьезно пошатнулось, и книгу стало труднее найти. Нотович вернулся к сочинению менее спорных трудов, таких, как "Миротворчество в Европе и Николай Второй" и "Россия и Английский Альянс". На этом история могла бы закончиться.

Но этого не произошло. Словно бы в угоду поклонникам хороших детективов сюжет начал усложняться.

Естественно, кому-то это показалось началом и концом литературной подделки: в гостиной русский, вооруженный ручкой, Дуглас берет его "с поличным" - добывает показания у старого почтенного, высокоуважаемого ламы в присутствии отставного почтмейстера из Ладака, выступившего в роли толмача.

В ходе расследования, когда Дуглас читал выдержки из книги Нотовича, лама, как было отмечено, непроизвольно воскликнул "Sun, sun, sun, manna mi dug!", что значит "Ложь, ложь, ложь, ничего кроме лжи!" В другой раз, как свидетельствует Дуглас, лама спросил: будет ли кто-нибудь наказан за публикацию таких откровенно ложных сведений?

На основе этих и других заявлений было бы сложно сделать иное заключение, чем то, что Нотович виновен по предъявленному ему обвинению. Но любой детектив, стоящий своего лондонского тумана, знает, что все не так просто, как кажется. Сыщик, естественно, начал бы задавать себе вопросы: "Действительно ли "Жизнь Святого Иссы" - литературная подделка? Правда ли, что Нотович искусно лгал и мистифицировал? А если так, то каковы его мотивы?53 Слава? Деньги? Имел ли он сообщников? Не был ли он агентом русского царя, как предполагал Хейл?54 А если был, имеет ли это какое-либо отношение к делу? И если Нотович совершил подделку, думал ли он, что это сойдет ему с рук?"

Ладак - это лежащая на большой высоте, холодная, далекая, бесплодная земля. Около тысячи лет он был независимым королевством. В 1834 году Ладак подчинялся правителям Джамму, а в 1947 стал районом индийского штата Джамму и Кашмир, граничащим с Пакистаном, Тибетом и Китайским Туркестаном.

Гималайские пики вздымаются над его величественными плоскогорьями. Это экзотическое место, прибежище культуры тибетского буддизма - несомненно, романтический фон для рассказа. Но оно вполне досягаемо. Нотович должен был знать, что рано или поздно кто-нибудь поедет в Химис и проверит историю, он и предлагал сделать это своим оппонентам. Стал бы русский испытывать судьбу при такой, как отмечал сам Мюллер, вероятной возможности разоблачения? Даже Мюллер находил это неправдоподобным55.

Тем не менее, именно так все и выглядело. В действительности же существовали противоположные свидетельства: слова русского журналиста и опровержение британского(?) профессора. Тот факт, что Дугласу не удалось увидеть копию манускрипта, был не более убедительным доказательством его отсутствия, чем заявление Нотовича о его существовании. Как бы то ни было, либо Нотович, либо Дуглас говорил правду - лишь один из них. Но если бы вес публично выраженного мнения мог служить безошибочным показателем честности, то Дуглас оказался бы прав.

Внешность может быть обманчива, разумеется. Что здесь еще можно предположить? Мог ли лама обмануть Нотовича, как вначале полагал Мюллер? Достоверно ли Нотович записал все, что ему было зачитано и переведено, сгруппировал стихи и издал их, как он утверждал? Или, могло ли так случиться, что настоятель Химиса был не совсем откровенен с профессором Дугласом?

Если предположить на минуту, что по существу отчеты Нотовича достоверны (то есть, допуская всевозможные драматические события в этой истории, считать летописи действительно существовавшими и воспроизведенными Нотовичем) и что Дуглас, как все полагали, также написал достоверный отчет, то как мы можем объяснить такие противоречия? Возможно, ответ кроется в области "восточной дипломатии".

Нотович утверждал, будто вопросы европейца о каких-либо ценностях ламы принимали за намерение похитить их. По словам русского, именно по этой причине он был так осмотрителен, изыскивая доступ к документам, и он был убежден, что именно осторожность способствовала его успеху в этом деле. Из статьи профессора Дугласа видно, что он действовал решительно и прямолинейно. Если утверждения Нотовича верны, то такое поведение могло привести к прямому отказу.

Мы никогда не узнаем, что в точности произошло между Дугласом и ламой в Химисе, или между Нотовичем и ламой - если подобная встреча действительно имела место. Однако проведя большую часть зимы 1974-75 гг. в Ладаке, тибетологи Снеллгроув и Скорупски сделали ряд замечаний по поводу Химиса, которые заставляют с доверием относиться к теории "восточной дипломатии". В статье "Культурное наследие Ладака" они писали:

"Химис - монастырь, о котором не так-то легко что-либо узнать. Похоже, он привлекает больше посетителей, чем любой другой монастырь в Ладаке, но очень немногие понимают, что они видят перед собой. Это вызывает у части монахов презрение и даже открытое неуважение; они. видимо, убеждены, что все иностранцы воруют, если есть возможность. В последние годы действительно имели место серьезные кражи, и в то время, когда мы находились там, следствие все еще велось старшим инспектором полиции. В действительности же иностранцам не приходилось нести за это ответственности"56. [Курсив добавлен.]

Что бы там ни произошло, дело в целом приобретало привкус необычной трагедии с любопытными героями: профессор неизвестно из какой страны, русский писатель, лама из Ладака, знаменитый филолог, и массовка из ученых, газетчиков, моравских братьев, английских офицеров, терапевта с подозрительным именем, путешественников и, возможно, пропавших документов, существование которых все еще не было установлено.

Нотович не привез их копии, или хотя бы фотографии страниц летописи в доказательство ее существования, а Дугласу сказали, что подобной летописи не существует вовсе.

Что это было - дело о несуществующих документах или о ламе, отказавшемся от своих показаний? Фальшивка, сфабрикованная Нотовичем? Наивность Дугласа? Или что-то еще? За недостаточностью улик точно сказать невозможно. На самом деле, на тот момент существовало столь мало убедительных доказательств, что даже великий детектив оказался бы в тупике. Что же послужило развитию сюжета? Элементарно, мой дорогой Ватсон: новые улики.

Они появились в виде докладов очевидцев, посетивших Химис, и первый из этих докладов был более чем иронией судьбы. Это было свидетельство Свами Абхе- дананды - хорошего знакомого, если не близкого друга Макса Мюллера, - который заявил, что не только видел эти документы, но и устно подтвердил истинность рассказов Нотовича.

Абхедананда являлся тем идеальным человеком, который мог дать достоверную оценку ситуации в Химисе. В миру его звали Калипрасад Чандра, он родился 2 октября 1866 года в Калькутте в Индии и в раннем возрасте прекрасно освоил английский и санскрит57. Когда ему исполнилось 18 лет, он поступил в Калькуттскую восточную семинарию, где его отец, профессор Рашиклал Чандра заведовал в течение двадцати пяти лет кафедрой английского языка.

Не по годам развитый ученик, сведущий в литературе Востока и Запада, Калипрасад был жадным читателем с философским уклоном, который в юности освоил столь несходные труды, как "Бхагавад Гита" и "Система Логики" Джона Стюарта Милля. Он изучал все философские школы, посещал многочисленные лекции йогов, пандитов, представителей христианства, брахманизма и индуизма, а в 1884 году стал учеником индийского святого Рамакришны.

Начиная с 1886 года он вдоль и поперек исходил Индостан, босой и без денег. В течение десяти лет он терпел лишения, постигая Абсолют, совершал паломничества к святым местам в Пури, Ришикеше и Кедарнатхе и жил у истоков Джамны и Ганга в Гималаях.

В 1896 году он облачился в европейское платье и отплыл в Лондон, где начал карьеру проповедника и толкователя Веданты (индусская философия, основанная на "Ведах"), встречался с такими известными учеными, как видный немецкий санскритолог Пауль Дьюссен и грозный Макс Мюллер.

Трудно сказать точно, насколько глубокой была связь последнего с индусом. Абхедананда находился в Лондоне всего год до того, как отбыл в Соединенные Штаты с целью распространения там Веданты. Тем не менее, они много раз встречались, общались на английском (Мюллер мог лишь читать на санскрите, говорить он не умел) и, похоже, были рады обществу друг друга.

Помимо всего прочего, их отношения строились на взаимоуважении и общности интересов, и не последним из них был Рамакришна, к которому Мюллер питал глубокое и неизменное уважение. Абхедананда подолгу говорил о своем учителе, и то, что Мюллер узнал об индийском праведнике от его ученика, значительно пополнило готовящуюся к выходу в свет книгу "Рамакришна:

Его Жизнь и Изречения". После кончины Мюллера в 1900 году Абхедананда - представляя индийских специалистов по хинди и санскриту - воздал Мюллеру должное на публичном собрании, организованном филологическим и философским факультетами Колумбийского университета.

Несомненно, оксфордский профессор был бы в шоке, если бы услышал, что его друг подтвердил историю Нотовича. Отнесся бы он к этому снисходительно? Или отрицал бы? Потребовал бы дальнейших доказательств? Мы об этом уже никогда не узнаем, ведь Мюллер скончался за двадцать два года до того, как Абхедананда определился в мысли, что заявления Нотовича были правдой.

Трудно даже сказать, обсуждали когда-либо эти два человека книгу "Неизвестная Жизнь Иисуса Христа" или нет. Хотя Абхедананда прибыл в Лондон вскоре после публикации книги, он мог и не прочесть ее до тех пор, пока не приехал в Америку58.

Существуют противоречивые отзывы об отношении Абхедананды к этой книге, но сторонником ее он не был - по крайней мере сначала. В книге "Тайна Иисуса"(1980 г.) Ричарда и Дженет Бок, - отчете об их поисках доказательств в подтверждение легенды об Иссе,* / Чета Боков заинтересовалась утерянными годами Иисуса после прочтения книг "Евангелие Иисуса Христа Эпохи Водолея Леви, и "Неизвестная Жизнь Иисуса Христа" Нотовича. Во время частых путешествий в Индию они четыре месяца снимали фильм, прослеживающий путь Христа в глубь континента, как и указано в "Жизни Святого Иссы". Их фильм "Утерянные годы", снятый в 1978 году, познакомил многих американцев и европейцев с историей странствий Иисуса по Востоку, которое имело место еще до его палестинской миссии./ миссис Бок сообщает, что Абхедананда был весьма скептически настроен и отправился в Химис "разоблачать" Нотовича. Это заключение она сделала на основе интервью с учеником Абхедананды Свами Праджнанандой.

Впрочем, несколько строк из рукописи одного из биографов Абхедананды, сестры Шивани (миссис Мэри Лепаж), дают основание полагать, что слово "разоблачать" было слишком сильным. Работая в "Принстон Юниверсити Пресс" с 1912 до 1916 года, сестра Шивани вспоминала: "Я однажды слышала высказывание Свами в пользу того мнения, что годы, предшествовавшие миссии Христа, были проведены им в Индии с тибетскими йогами"59.

Это утверждение возбудило ее интерес, и она написала доктору Миллеру, который преподавал историю церкви в Принстоне, и Свами Абхедананде. Доктор Миллер ответил, что ему не известно о существовании подобных исторических письменных свидетельств. Но, как пишет сестра Шивани, "Свами ответил в своем письме, чтобы я прочитала книгу русского писателя Нотовича "Неизвестная Жизнь Христа"60.

Несколько лет она не могла найти этой книги. Тем не менее, если Абхедананда достаточно скептически относился к книге Нотовича и хотел ее разоблачить, остается загадкой, почему он посоветовал своей ученице прочесть ее и не высказал своего недоверия к книге.

Две его биографии - "Поборник Монизма: достоверный рассказ о деятельности Свами Абхедананды в Америке" сестры Шивани и "Свами Абхедананда: духовная биография" доктора Мони Багчи - утверждают, что Абхедананда стремился "проверить и подтвердить" (они употребили одно и то же выражение) заявление Нотовича61.

Однако каким бы глубоким ни был его интерес, прошли многие годы, прежде чем Абхедананда получил возможность удовлетворить его. Он был занят распространением Веданты в Америке. С 1897 до 1921 года он много путешествовал по Соединенным Штатам, Канаде и Мексике, читая лекции по различным аспектам Веданты почти в каждом крупном городе.

Как и в Лондоне, он был признан в высших кругах Америки и в среде интеллигенции: был принят в Белом Доме президентом Уильямом Мак-Кинли, встречался с Томасом Эдисоном и на приемах у Уильяма Джеймса подолгу обсуждал проблему "единства конечной Реальности" с хозяином дома и профессорами Джосаей Ройсом, Натаниэлем Шейлером и Льюисом Джейнсом -председателем Кембриджских философских конференций62.

Наконец, в июле 1921 года Абхедананда отплыл в Индию из порта Сан-Франциско. В 1922 году в возрасте 56 лет странствующий пилигрим взял в руку посох и отправился в Химис. "Долгое время моей заветной мечтой было путешествие пешком через Гималаи", - говорил он, согласно записям63. В своем дневнике он писал: "В 1922 году я отправился из Кашмира в Тибет, совершив пеший переход через Гималаи, дабы изучить обычаи, традиции, буддийскую философию и ламаизм, распространенные среди тибетских лам. Я шел по Яркендскому пути, главной дороге в Европу и остановился в Лехе, столице Ладака, в Восточном Тибете. Моей конечной целью был монастырь Химиса, что в 25 милях к северу от города Лех"64.

Абхедананда описал подробности своего путешествия в книге "В Кашмире и Тибете". В ней он пишет, что после экскурсии по монастырю он расспросил лам о том, насколько достоверна была история Нотовича. И только тогда он "узнал от них, что свидетельства были действительно истинны"65.

Книга "В Кашмире и Тибете" весьма любопытна. Она составлялась в несколько этапов, частью самим Абхеданандой, а частью его помощником, который работал с его дневником и подлинными записями. По воспоминаниям доктора Багчи, завершив путешествие, Абхедананда возвратился в Калькутту и передал свои заметки брахмачарье Бхайраву Чайтанье, своему спутнику в путешествии по Тибету. Он попросил Чайтанью составить очерк своего путешествия, на основе которого очевидно намеревался написать книгу66.

Чайтанья, пользуясь стандартными справочниками по Кашмиру и Тибету, выполнил эту просьбу. Но в последующие годы Абхедананда был слишком занят, чтобы исправить и дополнить записи.

В 1927 году черновые записи вышли в нескольких частях в "Вишвавани", ежемесячнике Ведантического Центра Рамакришны /* Ramakrishna Vedanta Math, или Ведантический Центр Рамакришны, организованный в январе 1899 года Свами Вивеканандой, - духовное учреждение, первоначально объединявшее учеников Парамахансы Рамакришны и являющееся чисто монашеским установлением со своими матхами и ашрамами, но в то же время осуществляющее (в лице своего председателя) руководство Миссией Рамакришны. Последняя в настоящее время представляет собою одну из крупнейших и наиболее действенных - не только в Индии, но и в мире - организаций филантропического и благотворительного характера. Оба учреждения призваны содействовать охранению и распространению единой вечной религии, философские основы которой выражены в Веданте. Абхедананда был одним из первых учеников Рамакришны, согласившихся отказаться от тра диционного монашеского затворничества, чтобы разнести - вслед за Вивеканандой - по миру идеи Веданты и Рамакришны. См., например, Ромен Ролан, "Жизнь Рамакришны" и "Жизнь Вивекананды". Прим. пер./, вызвав немалый к себе интерес. Затем, добавив собственные заметки и материалы из вспомогательных источников, Абхедананда завершил и исправил весь труд. В 1929 году он вышел книгой под названием "Parivrajaka Swami Abhedananda", позже переименованной в "Kashmir O Tibbate".

В 1954 году, через 15 лет после смерти Абхедананды, книга была отредактирована его учеником Свами Праджнанандой и опубликована во втором, исправленном издании. Видно, что книга была не полностью исправлена Абхеданандой, так как в главе, рассказывающей о достоверности летописей, Абхедананда упоминается в третьем лице как "Свамиджи".

Несмотря на необычную манеру, в которой была написана книга "В Кашмире и Тибете", нет сомнений относительно того, что касается истории Нотовича и его предполагаемой находки. Текст недвусмысленно излагает основные моменты рассказа русского журналиста, включая излечение его сломанной ноги в Химисе, расспросы Абхедананды о Нотовиче и подтверждение, полученное от ламы: "Лама, сопровождавший Свамиджи, взял с полки рукопись [об Иссе] и показал ее Свамиджи. Он пояснил, что это копия, а подлинник находится в монастыре, находящемся в Марбуре, возле Лхасы. Оригинал был написан на пали, а то был тибетский перевод"67, -все согласуется с рассказом Нотовича.

По просьбе Абхедананды лама помог ему перевести текст на английский язык68, позднее он был переведен на бенгали и опубликован (вместе с выдержками из английской версии "Жизни Святого Иссы" книги Нотовича "Неизвестная Жизнь Иисуса Христа") в книге "В Кашмире и Тибете". Как бы скептически Абхедананда ни относился к этому вначале - после посещения Химиса, основательно расспросив лам и изучив искомые документы, он настолько уверился в их подлинности, что напечатал выдержки из отчетов Нотовича в своей собственной книге.

За исключением отрывков из "Неизвестной Жизни Иисуса Христа" книга "В Кашмире и Тибете" была написана на бенгали. Насколько нам известно, книга никогда не переводилась на английский. Дабы сделать важные документы, необходимые для понимания существа дела, доступными для наших читателей, мы впервые перевели на английский нужные главы книги "Kashmir O Tibbate" - благодаря доброте и преданности Прасана Кумара Де, Пера Синклера и Джайашри Маджумдара.

Как и Абхедананда, его биографы Багчи и Шивани испытывали полное доверие к рассказу Нотовича. Оба, вновь в одних и тех же выражениях, утверждали, что "те, кто прочел эту книгу и трезво поразмыслил о необычайных, захватывающих поисках, описанных в ней, которые не смог опровергнуть ни один ученый, - могут понять, что не праздное любопытство" заставило Абхедананду предпринять путешествие в Химис69.

Третий биограф, Ашутош Гхош, был согласен с ними. В книге "Свами Абхедананда: Святой-Патриот" он писал: "Он добрался до монастыря Химис 4-го октября и там обнаружил манускрипт о неизвестной жизни Иисуса Христа, ранее опубликованный русским путешественником Николаем Нотовичем, и с помощью старшего ламы сделал перевод важных отрывков о жизни Иисуса, которые затем включил в свою книгу "Kashmir O Tibbate", написанную на бенгали70.

Специфика общения Абхедананды и лам в Химисе была совершенно иной, нежели в случаях Нотовича или Дугласа. Абхедананда не был для них журналистом или профессором чуждой культуры. Он был учеником Рамакришны, ученым, проповедником, путешественником и в прошлом аскетом, прожившим три месяца в пещере в Гималаях у истоков Ганга. Он был достаточно близок им и слишком проницателен, чтобы "шутники-монахи", как называл их Мюллер, могли ввести его в заблуждение.

Тем не менее, существуют некоторые несоответствия между версиями текста Нотовича и Абхедананды, возможно из-за того, что обе претерпели множество переводов. Подлинник на пали сначала был переведен на тибетский. Неизвестно, на каком языке Нотович впервые записал притчи, когда ему перевели их, - может быть, на родном русском или на французском. Но мы точно знаем, что в конце концов они были напечатаны на французском языке и позднее переведены на английский. Притчи, опубликованные Абхеданандой, претерпели подобную же одиссею: тибетский, английский, бенгали, затем опять английский.

Абхедананда добавил несколько деталей, которые отсутствуют в повествовании русского, и включил примечание, описывающее "как Иисус остановился на берегу озера возле Кабула, чтобы омыть руки и ноги и немного отдохнуть там. Это озеро существует и поныне. Оно носит название "Озеро Иссы". В честь того события у озера проходит ежегодная ярмарка. Об этом упоминается в арабской книге "Tariq-A-Ajhan"71. Трудно сказать, является ли это свидетельством существования другой версии иди более полного изложения того же текста.

Как и Дуглас, Абхедананда отправился в Химис с ясной целью проверить историю Нотовича. Но, в отличие от Дугласа, он заявил, что не только видел, но и записал притчи, приведенные ламой из той же книги, что была прочитана Нотовичу. Хотя это во многом подтверждает рассказ Нотовича - особенно существование самого документа и точное воспроизведение притч, - но все же не являет убедительных доказательств. Абхедананда не привез ни фотографий, ни копий текста. И он полностью зависел от ламы по части перевода с тибетского.

Требовалось больше доказательств, и их появление не заставило себя ждать - на этот раз благодаря талантливому перу Николая Рериха, замечательного человека, который много написал о путешествиях святого Иссы по Востоку. С 1924 по 1928 год он возглавлял экспедицию по Центральной Азии - Сикким, Пенджаб, Кашмир, Ладак, Каракорум, Хотан, Кашгар, Карашар, Урумчи, Иртыш, Алтай, Ойротский район, Монголия, Центральная Гоби, Кансу, Цайдам и Тибет. В ходе путешествия он записывал живую историю о пребывании Иссы на Востоке, воплощенную в легендах, бережно хранимых людьми, принадлежащими к разным национальностям и исповедующими различные религии, по всей огромной территории Азии и обнаружил одну, а возможно и не одну рукопись на эту тему. Написанное им о святом Иссе представлено в четвертой главе этой книги.

Николай Рерих, - родившийся в Санкт-Петербурге в России 10 октября 1874 года, - учился в Санкт-Петербургском университете и в Академии художеств. В 1898 году был назначен преподавателем* Императорского археологического института и к 1920 году стал уже всемирно известным художником. /"В 1898 - 1899 годах Н.К.Рерих в качестве внештатного преподавателя прочитал в Археологическом институте курс лекций по предмету "Художественная техника в применении к археологии", в которых рассматривает новую для того времени проблему взаимосвязи искусства и археологии, в частности развивает мысль о значении успехов археологии для развития исторической живописи. См., например, В.П.Князева, "Н.Рерих", изд. "Искусство", Л.-М., 1963 г., с. 21. Прим. пер./

Обычно упоминаемый в биографических справках как "родившийся в России художник, поэт, археолог, философ и мистик"72, Рерих был еще и дипломатом, писателем, критиком, преподавателем, театральным художником, создававшим декорации и костюмы, и путешественником, исследовавшим неизученные места.

"Вероятно, никто из западных путешественников не был подготовлен лучше научно, духовно и психологически для путешествия по Востоку, - писал доктор Гарабед Пилиан в своей монографии "Николай Рерих". - Немногие, конечно, отправлялись туда из высших побуждений, с идеями о синтезе, служении и с желанием найти истину и красоту"73.

Николай, его жена Елена и сын Юрий были "основными силами" его Центрально-азиатской экспедиции, которая состояла из девяти европейцев, тридцати шести местных жителей и 102 верблюдов, яков, лошадей и мулов. Во время путешествия через Сикким их сопровождали второй сын Рериха Святослав и известный ученый, знаток тибетской литературы, лама Лобсанг Мин-пор Дордже.

Экспедиция ставила перед собой много целей. Главной ее задачей было создание живописных свидетельств о землях и народах Центральной Азии. За время путешествия Николай Рерих написал 500 картин. Экспедиция также преследовала и другие цели - изучить местоположение древних памятников и состояние современных религий, проследить пути переселения разных наций, рассмотреть возможности будущих археологических исследований и собрать многообещающую коллекцию этнографических и лингвистических материалов о культуре Внутренней Азии.

Благодаря своим уникальным познаниям и способностям Юрий Рерих внес неоценимый вклад в работу экспедиции. Он был видным археологом и востоковедом, получившим образование в Гарварде и Школе восточных языков в Париже, не говоря о других местах,* а также был учеником ламы Лобсанга Мингюра Дордже.

Юрий изучал персидский, санскрит, китайский и тибетский языки. "Эти обширнейшие познания в области языков дали ему ключ к тайнам "закрытой земли", - писал Луи Марин, бывший президент Этнографического общества в Париже, в предисловии к отчету-монографии Юрия Рериха об экспедиции - "По тропам Срединной Азии", изданной в 1931 году.* / G. N. Roerich. "Trails to Inmost Asia". London, 1931. На русском языке монография издана в 1995 году (в прекрасном оформлении, включающем цветные репродукции картин Н.К.Рериха, запечатлевающих ландшафт и виды населенных пунктов по маршруту экспедиции) изд. "Агни" под приведенным выше названием, хотя в отечественной литературе она иногда упоминается как "Пути к сердцу Азии" или "Пути в сокровенную Азию"./

"Благодаря своему знанию языков, традиций этих стран, - продолжал Марин, - Юрий Рерих посещал буддийские монастыри, обычно совершенно закрытые для иностранцев. Он обнаружил полное собрание священных книг религии Бон-По - три сотни томов, которые представляют собой бесценное сокровище для истории религий и исследований Востока" 74.

Чтобы обеспечить успех экспедиции, Юрий Николаевич провел один год (1924) в Сиккиме, в Восточных Гималаях, совершенствуясь во владении языком. "Было необходимо приобрести хорошие разговорные навыки в тибетском языке перед тем, как отправляться в путешествие, которое потребует постоянного общения с местными жителями", - писал он в книге "По тропам Срединной Азии "75. Очевидно, это время не было потрачено даром, так как позже Николай Константинович отмечал: "Как прекрасно, что Юрий знает все нужные тибетские наречия!"76

Существовала, по-видимому, и другая, хотя и менее официальная, причина для этого путешествия. Задолго до того, как Леонард Нимой направил миллионы американцев на исследование разного рода интригующих тайн, Николай Рерих искал действительные события, сокрытые в народных легендах Востока. Согласно Гарабеду Пилиану, Рерих, как и Плиний, полагал, что "через истолкование мифа мы приходим к истине"77.

"В каждом городе, на каждой стоянке лагеря в Азии, - сообщал Рерих, - я старался разгадать, какие воспоминания хранятся в памяти народной. Сквозь эти охраняемые и оберегаемые легенды вы можете разглядеть реальные события прошлого. В каждой искре народного творчества есть капля Великой Истины, приукрашенной и искаженной"78.

Путешествуя по Азии, он собирал легенды о расе подземных жителей79, сказания и факты, свидетельствующие о древних миграциях европейцев (включая готов и друидов) в Азию и за ее пределы, рассказы о Соломоне и его ковре-самолете, о пришествии Майтрейи, а также легенды о Шамбале и, конечно, сказания о святом Иссе. Опыт экспедиции профессора Рериха обеспечил ему обилие материалов, которые впоследствии вошли в целый ряд книг. В особенности в трех из них уделяется большое внимание экспедиции: "Гималаи"(1926), "Сердце Азии"(1929) и путевой дневник Рериха "Алтай-Гималаи" (1929), который "более чем любая другая из написанных книг, - как заметил обозреватель "Американского журнала искусств"* (декабрь 1929 года), - отражает высшее торжество прекрасного в сознании истинного художника и в то же время свидетельствует о величии, неповторимости личности автора"80.

"Алтай-Гималаи" - уникальный труд, поскольку он представляет собой скорее ряд наблюдений автора - заметки, сделанные верхом на лошади или в палатке, - чем книгу с формальной структурой или с линией сюжетного развития. В этой книге Рерих много написал о пребывании Иссы на Востоке - и помимо прочего - по той причине, что часто встречал свидетельства тому, начиная с Кашмира - отправного пункта своего путешествия.

"В Шринагаре впервые достигла нас любопытная легенда о пребывании Христа. Впоследствии мы убедились, насколько по Индии, Ладаку и Центральной Азии распространена легенда о пребывании Христа, во время его долговременного отсутствия, указанного в писаниях", - рассказывает Рерих в "Сердце Азии"81.

Так как легенда появлялась вновь и вновь - в Кашмире, Ладаке, Монголии, Синцзяне и других местах, -профессор Рерих убедился в "подлинности преданий об Иссе" и в том, что "ламы знают значение документа" 82. Он слышал несколько вариантов сказания, но в книге "Сердце Азии" отметил, что "все они утверждали, что в течение лет отсутствия Христос находился в Индии и Азии"83.

Профессор Рерих, однако, нашел нечто больше, чем легенды. Он неоднократно упоминает "писания" и "манускрипты". Например, будучи в Ладаке, он отметил, что писания лам говорят, как Христос превозносил женщину - Матерь Мира и относился к так называемым чудесам.

В книге "Гималаи", во вступлении, которому предшествует длинная цитата из древнего манускрипта, читаем: "Давайте вслушиваться в то, как в горах Тибета говорят о Христе. В документах, которые уходят в древность на 1500 лет, можно прочитать: "Исса тайно оставил родителей и вместе с купцами из Иерусалима направился к Инду за усовершенствованием и изучением законов Учителя [Будды]"84. История, которая следует далее, во многих местах почти та же, что и в "Жизни Святого Иссы" Нотовича.

Один длинный отрывок из книги "Алтай-Гималаи", написанной во время пребывания Рериха в Лехе, определенно заслуживает внимания и ставит важные вопросы.

"В один день три сведения о рукописи об Иисусе. Индиец говорит: "Я слыхал от одного из ладакхских*/ Здесь и далее в цитатах оставлена орфография авторов/ официальных лиц со слов бывшего настоятеля монастыря Хеми, что в Лехе было дерево и маленький пруд. около которого Иисус учил". (Какая-то новая версия о дереве и пруде, ранее не слышанная.)

Миссионер говорит: "Нелепая выдумка, сочиненная поляком, сидевшим в Хеми несколько месяцев". (Спрашивается, зачем сочиненная? Почему совпадает с другими версиями и доводами?)

... Хороший и чуткий индиец значительно говорит о манускрипте, жизни Иссы: "Почему всегда направляют Иссу на время (его) отсутствия из Палестины в Египет? Его молодые годы, конечно, прошли в изучении. Следы [буддийского] учения, \ / конечно, сказались на последующих проповедях. К каким же истокам ведут эти проповеди? Что в них египетского? И неужели не видны следы буддизма, Индии? Не понятно, почему так яростно отрицается хождение Иссы караванным путем в Индию и в область, занимаемую ныне Тибетом.

...Есть такие любители нагло отрицать, если что-нибудь трудно принимается их сознанием. Но ведь тогда и знание обращается в семинаристскую схоластику, а природная потребность клеветы достигает высокой техники. Каким образом недавняя подделка могла проникнуть в сознание всего Востока? И где тот ученый, который написал длинное изложение на пали и по-тибетски? Такого не знаем"85.

Естественно, будучи в Ладаке, Рерих посетил Химис. Но нашел его местом, не оправдавшим ожиданий, где "чувствуется странная атмосфера мрачности и уныния", "кружат черные вороны" и "ламы полуграмотны".

В "Гималаях" в качестве вступления к своим комментариям о Химисе он писал: "О манускриптах об Иисусе. Сперва полное отрицание. К нашему удивлению отрицание прежде всего идет из миссионерских кругов. Потом понем-ногу ползут отрывочные, боязливые сведения, очень трудно добываемые. Наконец выясняется, что о манускриптах слыхали и знают старые люди в Ладаке".

Далее, говоря исключительно о Химисе, он продолжает: "Такие документы, как манускрипты о Христе и книга о Шамбале, лежат в самом темном месте. И фигура ламы-составителя книги о Шамбале стоит, как идол в каком-то фантастическом уборе. И сколько еще других реликвий погибает по пыльным углам.* И тантрикам-ламам нет до них дела. Надо было видеть и обратную сторону буддизма"86. / Теперь нам понятно, почему является вполне вероятным то, что лама в Химисе сказал Нотовичу о своей неспособности сразу указать, где в монастыре хранится манускрипт об Иссе/.

Короче говоря, записи Рериха сделали практически все, что могло быть сделано для доказательства существования и подлинности одного или более документов, описывающих пребывание Иисуса на Востоке, - он только что не добыл один из них. По всей Азии он находил эту легенду, сохраненную людьми различных национальностей и религий. Он многократно ссылается на "письменные документы" и "манускрипты" - одни он видел сам, о других слышал от людей, - в которых говорилось о путешествии Иссы на Восток. Его упоминание о рукописях Химиса, хранящихся в "темнейшем месте", наводит на мысли о цитадели "Темной Сокровищницы", описанной тибетологами Снеллгроувом и Скорупски. Он даже записал рассказ ламы-настоятеля Химиса, где тот говорит об этой легенде.

Хотя Рерих, бесспорно, был знаком с работой Нотовича, свои источники этой легенды он нашел сам. "Многое напоминает строки из книги Нотовича, - писал он, будучи в Лехе, - но еще более удивительно обнаружить ту же самую версию легенды об Иссе в нескольких вариантах. Местные жители ничего не знают об опубликованной книге, но они знают легенду и с глубоким почтением говорят об Иссе."87

Более того, наряду с выявлением сходства между текстами, найденными Нотовичем и Рерихом (шестьдесят стихов из десяти глав книги Нотовича "Жизнь Святого Иссы" совпадают с текстом, включенным в "Гималаи"), Рерих опубликовал материалы о святом Иссе из манускриптов, которых не было у Нотовича.

Рерих описал пример первоначального отрицания легенды, за которым следовало появление ярких подробностей, а затем открытая и искренняя дискуссия о легендах и (или) рукописях. Он записал, что в Лехе "Исса беседовал здесь с народом по пути из Тибета. Тайно и тщательно хранимые предания. Трудно нащупать их, ибо ламы умеют молчать лучше всех людей. Только найдя общий язык - не только физический, но и внутреннее понимание, - можно приблизиться к их многозначительным тайнам. Как пришлось убедиться, каждый образованный гелонг (монах) знает очень много. Даже по глазам не догадаетесь, когда он согласен с вами или внутренне смеется, зная более, чем вы. Сколько у этих молчальников есть рассказов о проезжих "ученых", попадавших в самые смешные положения... Пришла пора просветления Азии"88.

Бесспорно, профессор Рерих верил в подлинность текстов. Когда историческая достоверность была менее определенной, как в случае с некоторыми материалами об Иссе, которые он опубликовал в "Гималаях", он счел своей обязанностью указать на это89.

Благодаря способности Юрия Николаевича говорить на разных тибетских диалектах, Рерихи не испытывали затруднений при общении с людьми в Ладаке, как не зависели они и от ламы-переводчика в Химисе. Не говоря уже о том, что Юрий лучше, чем кто-либо другой, мог сделать экспертные оценки этих документов.

В конце концов, видный специалист по тибетской литературе лама Лобсанг Мингюр Дордже сопровождал Рерихов часть пути. Из записей Николая Константиновича и Юрия Николаевича не ясно, - был ли он с ними в Химисе или в других местах обнаружения манускриптов, где он также мог сделать заключение как эксперт и предупредить их, если документы были поддельными или имели сомнительное происхождение. И, предполагая неправдоподобное, если бы профессор Рерих опубликовал поддельные манускрипты, без сомнения лама высказал бы свое мнение по этому поводу и избавил бы своего друга от неловкой ситуации в дальнейшем.

Нашел ли Николай Рерих те же самые документы, что объявляли найденными Нотович и Абхедананда? Мы не знаем. Сам Рерих этого не уточняет. Юрий Рерих, сосредоточив внимание на научных данных, не обсуждает документы. Если находка Нотовича в самом деле существовала, то вполне возможно, Николай Рерих видел ее копию. Возможно, он обнаружил другой вариант текста. Или и то и другое.

После публикации трех книг, в которых Николай Рерих подробно писал о пребывании Иссы на Востоке ("Гималаи", "Алтай-Гималаи", "Сердце Азии"), он продолжал время от времени возвращаться к этой теме в своих поздних работах. Однако, - и этот поворот событий остановил бы любого детектива в его поисках, - несмотря на то, что Рерих более пространно, чем Нотович, описал данную тему, в прессе не появилось яростных нападок, как в случае с русским журналистом, когда тот впервые доложил об открытии документальных подтверждений того, что Иисус был на Востоке. И в самом деле, насколько нам известно, Рерих вообще не подвергался критике со стороны признанных ученых, лингвистов, теологов и даже репортеров.

Когда Рерих напечатал отчет об открытии, "Литературный Сборник" (1 сентября 1928 года) отнесся к нему весьма поверхностно: "Профессор Рерих уже отослал 250 своих тибетских картин в Нью-Иоркский музей... Два года назад, когда пришла первая партия гималайских полотен, его поклонники опубликовали о них монографию, где среди прочего говорится о документах, которые Рерих нашел в древних буддийских монастырях Тибета и которые, как он полагает, являются доказательством десятилетнего обучения Иисуса в той части Азии до начала Его миссии в Палестине"90.

А позже, когда Пенелопа Четвуд - автор книги "Кулу: Конец Обитаемой Земли" (1972) - занялась этой темой, она оценила "открытие" Рерихом документов об Иссе как заново открытую устаревшую тему. Она писала: "В Тибете, как он заявил, были обнаружены древние буддийские хроники, которые утверждают, что "сокрытые годы" Христос провел частью в Тибете, а частью в Индии. Это на самом деле не является чем-то новым, и традиция всегда утверждала, что эти годы Иисус провел в Кашмире, где сохранились изречения Господа нашего, относящиеся к этому загадочному периоду его жизни: одно из них цитировал Акбар на Вратах Победы в Фатехпуре Сикри: "Сказал Иисус, да будет мир ему! Мир - это мост, перейди по нему, но не строй там своего жилища. Тот, кто надеется час, может надеяться вечность; этот мир - всего лишь час, проведи его в молитве, остальное не стоит ничего"91.

Будьте уверены, Рерихи встретили свою долю противостояния. Британское правительство подозревало их в шпионаже, Генри Уоллес (министр сельского хозяйства в 1933-40 и вице-президент США в 1941-45 годах), бывший когда-то преданным другом и соратником, - стал врагом, и между ними произошло много юридических баталий. Но обвинения никогда не касались подлинности найденных Рерихом легенд или летописей о пребывании Иисуса в Индии и Тибете.

Несмотря на то, что Рерих был знаменитым ученым, ни академические, ни религиозные круги не сподобились пересмотреть теорию о пребывании Иисуса в Индии. Однако, когда в 1926 году была переиздана книга Ното-вича "Неизвестная Жизнь Иисуса Христа", видный теолог Эдгар Дж. Гудспид критически отозвался о ней в своей книге "Неизвестное Новое Евангелие".

Книга Гудспида вышла в 1931 году, у него было предостаточно времени услышать о путешествиях Абхедананды и Рериха в Химис. Тем не менее, в своей статье он лишь упоминает, что когда "Неизвестная Жизнь Иисуса Христа" была опубликована впервые, то "книга вызвала оживленные споры, привлекла внимание авторитета такой величины, как профессор Ф. Макс Мюллер из Оксфорда. Ее пространно обсуждали на страницах "Девятнадцатого Века", а затем забыли". Гудспид вспомнил об "уничтожении" Нотовича Дугласом, а также добавил свои личные комментарии в качестве доказательства того, что "Жизнь Святого Иссы" должно быть является фальсификацией92.

Но там не было упоминания о рукописях и путешествиях профессора Рериха, который, - если уж Абхедананда был для автора незначительной фигурой, - часто был героем статей "Нью-Йорк Тайме" и других крупных газет.

Затем история приняла неожиданный оборот. Как корабль-призрак, скрывшийся в тумане, документы, существование которых ставилось под сомнение, по всей видимости, исчезли. В интервью с Ричардом Боком ученик Абхедананды, Свами Праджнананда, признавался:

"Я слышал из его собственных уст, что он [Абхедананда] видел свитки [в Химисе] и делал с них перевод. Несколько лет спустя он справлялся о них, но ему ответили, что свитков там больше нет. Я также просил показать мне свитки, но их не было. Там нет никаких манускриптов. Они унесены, но кем, мы не знаем". Свами Праджнананда также сообщил, что подлинник, написанный на пали, изъят из монастыря Марбур в Лхасе93.

Боки не говорят, в каком году Абхедананда справлялся о рукописях. Но прямо перед его кончиной, 8-го сентября 1939 года, корабль-призрак вновь ненадолго выплыл из тумана. На этот раз он явился одинокой путешественнице с Запада, якобы видевшей (и тем самым обеспечившей очередное тому подтверждение) документы, о которых идет речь, - Элизабет Г. Каспари.

Летом 1939 года Элизабет Каспари, шведская музыкальная исполнительница, профессор музыкальной педагогики, и ее муж, Шарль, совершали паломничество на гору Кайлас, организованное и проходившее под руководством довольно известного религиозного лидера миссис Кларенс Гаски. Кайлас, - расположенный в Тибете у истоков Брахмапутры, Инда и Сатледжа, - известен в санскритской литературе как рай Шивы и является популярным местом паломничества.

Путешественники выбрали тот же маршрут, что и Нотович - через перевал Зоджи, через Мульбек и Ламаюру, в Химис по дороге к горе Кайлас. Они планировали добраться до Химиса так, чтобы увидеть трехдневный праздник, который ежегодно устраивают в честь святого Падмы Самбхавы.

Их путешествие не было хоть сколько-нибудь необычным. Существует только одна дорога, ведущая из Шринагара в Лех, и именно этой дорогой следует добираться в Химис из данной части Индии. Также не было необычным то, что они прибыли в Химис ко времени ежегодного празднества, которое всегда привлекало наибольшее внимание туристов. Но было кое-что необычное в их путешествии в противовес фатальному невезению, которое испытал Нотович по его собственным словам.

Русский журналист заявлял, что сделал много фотографий в Ладаке и за время всего путешествия, но лишился их из-за небрежности одного из своих слуг, который неаккуратно открыл коробку с отснятыми фотографическими пластинами и испортил снимки. Макс Мюллер наделал много шума из-за этих "неудачно" утраченных пленок, которые в свое время могли доказать, что Нотович действительно был в Химисе. Позже, разумеется, Дуглас установил, что русский писатель в самом деле посещал Лех, и, возможно, Химис, но что касается фотографий - только чудо могло вернуть их.

Что же, время от времени действительно случаются чудеса. Было ли это Божественным Промыслом? Судьбой? Или какой-то иной невидимой силой, которая, так сказать, вернула в мир утраченные снимки? Что бы это ни было, супруги Каспари сделали фотографии, запечатлевшие все путешествие, и вновь засняли сцены, свидетелем которых был когда-то Нотович, - даже празднество в Химисе.

Госпожа Гаски пользовалась международной известностью, и во время путешествия ей, а также и ее спутникам повсюду оказывали сердечный прием. Однажды индийский махараджа в буквальном смысле расстелил красный ковер, приветствуя их посещение. А в Химисе, несмотря на то, что путники прибыли по окончании представления, ламы разыграли его второй раз в честь их прибытия!

Но это еще не все. Через несколько дней после представления, когда госпожа Гаски и Элизабет Каспари сидели на крыше монастыря, к ним приблизились хранитель библиотеки и два других монаха. Они принесли три манускрипта в красиво украшенных футлярах, один из которых лама-библиотекарь торжественно раскрыл. Затем, подавая миссис Гаски листы пергамента, он с глубоким почтением произнес: "Эти книги говорят, что ваш Иисус был здесь".

Те самые рукописи. Три книги, представленные монастырским библиотекарем с заявлением, будто они повествуют о том, что Иисус был здесь?

Хотя у нас нет оснований сомневаться в словах, сказанных монахами, к сожалению, мы не знаем, о чем говорилось в этих книгах. Они были написаны на тибетском и ни одна из женщин не попросила перевести их. Правда, Элизабет Каспари сделала фотографии ламы, с гордостью демонстрирующего книги.

Госпожа Каспари как новый свидетель в смысле степени своей подготовленности значительно отличается от Дугласа, Абхедананды и Рериха, каждый из которых был знаком с работой Нотовича к моменту путешествия в Химис. Хотя мадам Каспари и слышала однажды упоминание о странствиях Иисуса в Индию, она давно уже успела забыть об этом. Ей было неведомо об открытии Нотовича и о публикации книги "Неизвестная Жизнь Иисуса Христа" в 1894 году, а также и о дальнейшей полемике, и даже о последующих работах Свами Абхедананды и профессора Рериха по этой теме. Она не собиралась разыскивать манускрипты с целью подтвердить их подлинность или с какой-либо иной целью. Просто-напросто ламы достали документы из хранилища и по собственной инициативе принесли их нашим дамам.

Элизабет Каспари, которой теперь уже восемьдесят пять лет, недавно поделилась с нами своими воспоминаниями о путешествии в Гималаи, и любезно позволила нам опубликовать фотографии, сделанные ею и ее мужем во время путешествия, - в том числе и снимок монаха в Химисе, показывающего книги, в которых по его словам говорилось о том, что "Иисус был здесь". Тибет был захвачен китайскими коммунистами в 1950 году. С тех пор как китайцы подавили восстание 1959 года в сущности все монастыри были разрушены или использовались в мирских целях, а монахи отстранены от богослужений94. Если оригинал, написанный на пали все еще находился в Лхасе в 1959 году, возможно, он был конфискован или уничтожен.

Ладак - это последнее уцелевшее прибежище культуры тибетского буддизма. Благодаря своему уникальному географическому положению и дипломатическим способностям одного из настоятелей монастыря, Химис избежал разрушения армиями оккупантов и стал хранилищем книг, картин, скульптур, костюмов и ценностей из других монастырей. В 1947 году Ладак был закрыт для посторонних посетителей индийским правительством в связи с напряженными отношениями с Китаем и Пакистаном. Но в 1974 году он вновь был открыт, и теперь все, кому интересно, могут отправиться в Химис и "своими глазами увидеть", в самом ли деле существуют эти документы, -если они все еще там. Истории, вроде этой, всегда полны интригующих примечаний. Верховный судья Соединенных Штатов Уильям О. Дуглас путешествовал в Химис в 1951 году. Описывая свои впечатления в книге "За Гималайскими Вершинами",* /Равич и Ноак, профессиональные фотографы, любезно предоставили нам некоторые снимки, включая фотографию монаха в Хими-се, который рассказал Ноаку о летописи об Иссе/ Дуглас отмечал: "Химис, первый монастырь во всем Ладаке, до сих пор представляет собою идеальное место для уединения; и с течением веков он становился богаче не только землями и прочим добром, но также и легендами. В одном из этих апокрифических сказаний говорится об Иисусе. Есть люди, которые до сего дня верят, что Иисус бывал в этом месте, что он пришел сюда в возрасте четырнадцати лет и покинул его, отправившись на Запад в возрасте двадцати восьми, и более о нем не слышали. Легенда подробно рассказывает, как Иисус пришел в Химис под именем Исса"95.

В 1975 году доктор Роберт С. Равич, профессор антропологии Калифорнийского государственного университета в Нортридже совершил свое первое путешествие в Лех. Доктор Равич - ученый-антрополог, долгое время изучавший Южную Азию и Латинскую Америку. Во время этого путешествия и других своих поездок в Индию и Ладак он подолгу жил в монастырях и религиозных общинах и наблюдал обычаи коренных жителей - от буддийских обрядов, традиций ткачества и сельского хозяйства до семейной жизни. Он трижды встречался с Далай-ламой и хорошо знал проблемы и чаяния народов Тибета.

Во время этого путешествия он исследовал проблему тибетских беженцев и в ходе своих изысканий посетил Химис. Там его друг, известный в Ладаке врач, сообщил, что по слухам в монастыре хранятся документы, утверждающие, что Иисус был в Химисе. Для доктора Равича, который никогда прежде не слышал и не подозревал о том, что Иисус путешествовал на Восток, это было поистине новостью.

Возможно ли проводить исследования в Химисе? Да, - считает доктор Равич, - если вы посвятили себя этой цели. По его мнению по крайней мере несколько месяцев у вас уйдет на то, чтобы завоевать достаточное доверие лам для получения доступа к каким бы то ни было рукописям, которые могут у них быть. Далее, чтобы прочесть их, понадобится в совершенстве овладеть классическим тибетским языком. Хотя доктор Равич и не претендует на то, что обладает непосредственным доказательством существования в Химисе книг о жизни Иисуса, но он принес свидетельство об устном изложении легенды, рассказанной ему почтенным горожанином96.

Еще одно свидетельство поступило от Эдварда Ф. Ноака из Сакраменто, штат Калифорния, путешественника, чьим самым большим увлечением являются странствия по запретным землям Востока. Начиная с 1958 года он и его жена Хелен предприняли восемнадцать экспедиций в такие места, как Тибет, Непал, Сикким, Бутан, Ладак, Афганистан, Белуджистан, Китай и Туркестан, а Лех они посетили четыре раза.

Восьмидесятишестилетний Ноак является членом Королевского географического общества в Лондоне и Академии Наук в Калифорнии. Его будущая книга "Среди льдов и кочевий Высокогорной Азии" представляет собой записи о путешествиях к северо-западным границам Пакистана, Нагару, Хунзе, по ущелью Вакхан и суровым горам Памира. Не так давно Ноак рассказал нам, что во время его остановки в Химисе в конце семидесятых годов, лама в монастыре сообщил ему, будто манускрипт, описывающий путешествие Иисуса в Ладак, заперт в хранилище97.

Таким образом, прямо перед встречей с журналистами, появляются свежие свидетельские показания в этой главе дела об Иссе, поступившие из трех независимых современных источников: от судьи из Верховного суда, ученого-антрополога и бывалого путешественника. Никто из них, отправляясь в Химис, не ставил себе цель разобраться в этой истории. Но каждому из них сообщили, что Иисус был там.

Еще три улики в конце долгого расследования, свежайшие доказательства в наших руках - факты, остававшиеся тайной в течение почти целого столетия... Еще раз вообразите себя детективом. На этот раз не пожелтевшая папка, а книга появляется на вашем рабочем столе - эта книга.

Посетил ли Иисус Индию в период "утерянных лет"? Точны ли и подлинны рукописи и сообщения лам в Химисе, свидетельства Нотовича, Абхедананды, Рериха и Каспари? Можно ли дать другое объяснение этим летописям? Провел ли Иисус эти утерянные годы в Палестине? Или в Египте? Или где-нибудь еще?

Чтобы снабдить вас некоторой информацией для ведения расследования и помочь вам сделать собственные выводы, мы представляем в этой книге труд Николая Нотовича "Неизвестная Жизнь Иисуса Христа", включая "Жизнь Святого Иссы" и карты путешествия автора; перевод основных частей книги Свами Абхедананды "В Кашмире и Тибете" вместе с его версией текста; сведения и записи о святом Иссе, собранные в книгах Николая Рериха "Гималаи", "Алтай-Гималаи" и "Сердце Азии"; и, наконец, достоверные свидетельские показания Элизабет Каспари о ее случайном открытии текстов, а также фотоснимки, сделанные ею и ее мужем во время их паломничества.

Глава Вторая
НЕИЗВЕСТНАЯ Жизнь ИИСУСА ХРИСТА

Подлинник труда Николая Нотовича, включающий "Жизнь Святого Иссы "

Заметки переводчика

Осуществив перевод описания путешествия в Тибет Николая Нотовича, книги "Жизнь Святого Иссы", с выводами и пояснениями, я хотела бы сказать, что никоим образом не принимаю теологические гипотезы, теории или противоречия, которые содержит это издание, и не отождествляю свою точку зрения с ними.

Я принимаю на веру утверждения Николая Нотовича о том, что "записи" о святом Иссе были обнаружены им в монастыре Химис, однако воздерживаюсь от высказывания какого-либо суждения насчет подлинности или достоверности документов, представленных ныне английскому читателю.

Осмелюсь, однако, дополнить краткие примечания, сделанные г-ном Нотовичем по поводу удивительного сходства католической и тибетской религий.

Из "Всеобщего Биографа", изданного в Париже в 1914 году, мне стало известно, что Ипполит Дезидери, иезуитский священник, посетил Тибет в 1715 году и Лас-су (Лхасу) в 1716 и что он перевел на латынь "Кангиар", или "Сахорин", - труд, который, по словам его биографа, имел такое же значение для тибетцев, что и Священное писание для христиан. Биограф утверждает, что Дезидери уделял особое внимание изучению совпадений, существующих на его взгляд в христианской и тибетской религиях.

Первым известным нам путешественником в Тибет был отец Одорик из Порденона, который предположительно в 1328 году достиг Лассы. Три века спустя за ним последовал иезуит Антонио Андрада, а в 1661 году - отцы Грубер и д' Орвиль.

Первым англичанином, посетившим Тибет, был Джордж Богль, который в 1774 году прибыл с посольской миссией от Уоррена Гастингса к ламе города Ши-гатзе. Мистер Богль оставался некоторое время в Тибете, но никаких записей о своем путешествии не опубликовал.

Однако из письма мистера Стюарта сэру Джону Принглу,1" касающегося этого посольства, становится ясным, что мистер Богль был поражен совпадениями, найденными Дезидери, как это будет видно из приведенных далее строк "Британской Энциклопедии", том 20, 1810 год, которые, я полагаю, не появлялись ни в одной из более поздних энциклопедий: "Существует старое представление о том, что религия Тибета - это извращенное христианство, и даже отец Дезидери, иезуит, посетивший страну в начале нашего (восемнадцатого) столетия, полагает, что способен соотнести их таинства и обряды с нашими, и с поистине мистической прозорливостью настаивает на том, что они (тибетцы) определенно хорошо осведомлены о Троице... Истина заключается в том, что религия Тибета, откуда бы она ни проистекала, весьма чиста и проста, в ее источниках передается весьма возвышенное понятие о Божестве, безо всякой приземленной системы морали, но в развитии она значительно изменена и искажена мирянами".

Дю Хальд переводил письма Ипполита Дезидери с итальянского на французский*, и в одном из них, посланном из Лассы 10-го апреля 1716, священник пишет:

"Что же касается их религии, то Бога они называют "Кончок" и, кажется, имеют представление о Троице, так как иногда называют Его "Кончокчик", или Единый Бог, а иногда "Кончоксум", или Триединый Бог. Они имеют четки, пользуясь которыми, произносят: "Ом, Ха, Хум". Как они говорят, Ом означает разум, или руку, -то есть власть; Ха - это слово; и Хум - это сердце, или любовь; и вот эти три слова обозначают Бога".

Иезуит Грубер и Гораций де ла Пенна, глава миссии капуцинов, отмечали сходство, существующее между их собственной религией* и религией Тибета. В основании их выводов лежали: (1) одежда лам, которая не отличалась от одеяний апостолов на древних изображениях; (2) их субординация, имеющая некоторые сходства с церковной иерархией; (3) сходство определенных тибетских церемоний и римских ритуалов; (4) их представления об инкарнации и (5) их моральные принципы.

Гербиллон упоминает некоторые из их церемоний, например: (1) использование святой воды; (2) молебны, молитвы за умерших, и добавляет: "Их одеяния такие же, в каких изображали апостолов, они носят митры, как епископы; и даже их Великий Лама для них почти то же, что римский папа для римлян".

Грубер идет еще дальше: он утверждает, что хотя ни один европеец или христианин никогда доселе не бывал в Тибете, тем не менее, тибетская религия совпадает с римской по всем существенным моментам. Так, там причащаются хлебом и вином, соборуют, благословляют супружеские пары, молятся над больными, участвуют в процессиях, славят мощи идолов (он должен был бы сказать "святых"), имеют мужские и женские монастыри, поют хоровые молебны, как и римские монахи, соблюдают жертвенные посты в течение года, налагают весьма суровые епитимьи, - среди которых есть и бичевание, -посвящают епископов и рассылают миссионеров, которые живут в крайней нищете и странствуют босиком через пустыни до самого Китая. "Это я видел собственными глазами", - добавляет Грубер.

И даже такое удивительное сочетание совпадений -еще не все. Брат Гораций де ла Пенна, - которому, впрочем, не стоит слишком доверять, - говорит:

"В основе своей религия Тибета - это двойник религии римской. Они веруют в единого Бога и Троицу, в рай, ад и чистилище; они совершают ектеньи, раздают милостыню, молятся, отпевают умерших; имеют ряд монастырей, полных послушников и монахов,* которые помимо трех обетов - бедности, послушания и любви к ближнему - дают еще несколько других. У них есть духовники, которых избирают главы религиозных общин, и которые получают разрешение от Ламы или епископа, без коего не могут выслушивать исповеди или налагать епитимьи. Они используют святую воду, кресты и четки".

Господин Хук, который путешествовал в Тибет в 1844-46 гг., пишет о схожести ламаистских богослужений с католическими: "Крест, митра, далматик, мантия, которую Верховные Ламы надевают в поездки, службы с двумя хорами, пение псалмов, экзорсизм, кадила, висящие на пяти цепях, благословения, четки, безбрачие духовенства, духовное уединение, поклонение святым, посты, процессии, литании, святая вода - все это одинаково в нашей и буддийской религиях".

"Далее, можно ли сказать, что все эти аналоги христианского происхождения? Мы полагаем, что да. Мы на самом деле не обнаружили ни в традициях, ни в памятниках этой страны ни одного твердого доказательства о таком заимствовании, тем не менее, вполне разумно выдвинуть предположения, наиболее приближающиеся к правдоподобию" . / Святой Варфоломей. Полагают, что этот апостол дошел до самой Индии, проповедуя Евангелие, поскольку Евсевий упоминает, что известный философ и христианин по имени Пантаен нашел здесь -среди тех, кто все еще хранил провозвестие Христа - Евангелие от Матфея, переписанное, как утверждает традиция, Святым Варфоломеем, одним из двенадцати апостолов. Упоминание о Евангелии Святого Варфоломея есть в предисловии к "Нотшек" ("Наставления") Оригена, но было принято считать рукопись поддельной, и она была отнесена епископом Геласием к апокрифическим книгам/.

Из фрагмента седьмого тома "Путешествий" Пинкертона под названием "Описание Тибета" явствует, что "некоторые миссионеры полагают, будто в древних ламаистских книгах хранятся следы христианской религии, которая, как они думают, проповедовалась здесь в апостольские времена ".

Как бы то ни было, но, не вдаваясь в споры по поводу совпадений обрядов, церемоний и ритуалов, которые могли оказаться изначально языческими или римскими, для господина Нотовича убедительным подтверждением достоверности его открытия могло бы стать то, что две церкви наверняка имели один общий источник, и что если во времена апостолов - как доносят до нас миссионеры - Евангелие проповедовалось в Тибете, то, совершенно естественно, соратники Христа, которые наверняка знали от него, как и где прошла удивительная неизвестная часть его жизни, должны были посетить и действительно посетили места первых исканий и трудов своего Учителя. Ограничения, налагаемые на примечания переводчика, не позволяют мне вступать в эту дискуссию, и я оставляю другим возможность порассуждать об этом.

"Жизнь Святого Иссы" я перевела дословно, однако собственное повествование господина Нотовича я переводила более вольно.

Виолет Криспе
Отель "Альпы",
Женевское Озеро, Терри,
1 февраля 1895

К издателям

Господа, мне отрадно слышать, что вы решили опубликовать английский перевод моей книги "Неизвестная Жизнь Иисуса Христа", которая впервые вышла на французском языке в начале прошлого года.

Этот перевод не является дословной копией французского издания. Неизбежные затруднения, связанные с публикацией, привели к тому, что первый раз моя книга была напечатана в большой спешке, что и нанесло ей немалый ущерб. У меня было всего пять дней, чтобы набросать предисловие, введение и заключение, и едва ли несколько часов на правку гранок.

Это и явилось причиной определенного недостатка аргументов в поддержку некоторых моих утверждений, а также появления смысловых разрывов в повествовании и многих опечаток, вокруг которых был поднят шум моими противниками, не заметившими, что своим чрезмерным усердием рубить сплеча и указывать на поверхностные недостатки они лишь продемонстрировали собственное бессилие, набросившись на ствол того дерева, которое я взрастил и которое выстояло под самыми яростными порывами ветра, пытавшегося повалить его.

В самом деле, они оказали мне услугу, за которую я искренне им благодарен, поскольку способствовали пересмотру этой темы, что мне самому казалось необходимым. Я всегда рад воспользоваться любыми сведениями и не настолько искушен в востоковедении, чтобы не быть уверенным в необходимости больших знаний.

Таким образом, английские читатели первыми извлекут выгоду из той обоснованной критики, которую я принял, и тех поправок, которые я внес.

Итак, я предлагаю английскому читателю книгу, очищенную от ошибок и свободную от каких-либо неточностей в деталях, за которые меня попрекали так ожесточенно и настойчиво, как, например, в случае с китайским императором, время правления которого я указал верно, но ошибся, приписывая ему принадлежность к другой династии.

Моя цель и искреннее желание, - чтобы английская публика, - обладающая острым умом, но настороженно относящаяся к любым новшествам в особенности, если речь идет о религии, - смогла бы судить о моем труде по его смысловым качествам, а не по грамматическим или типографским ошибкам, на что до сего момента опирались мои противники, стремясь преуменьшить истинную ценность этого документа. Я надеюсь все же, что после прочтения работы станет ясно, что писал я ее совершенно искренне и честно.

Я вполне осознаю, что умело организованная критика уже заранее настроила публику против книги. И даже великодушно защищаемая знакомыми и незнакомыми друзьями, "Неизвестная Жизнь Иисуса Христа" подверглась столь злобным нападкам фанатиков, кои по-видимому вообразили, будто я жажду начать теологические распри (в то время, как моей единственной целью было положить еще один кирпичик в здание современной науки), что все это создало вокруг первого издания книги в Англии атмосферу недоверия.

Все было устроено так, чтобы подлинность моих документов считалась сомнительной. Но атаки были направлены главным образом против автора, ставя под сомнение его честность, в беспочвенном уповании на то, что подобные оскорбления могут поколебать его спокойствие и заставить его выказать эмоции, которые восстановили бы всех против самой книги.

Я мог бы с презрением отнестись к обидным обвинениям: оскорбления - это не доводы, даже если они и высказаны в нарочито сдержанной манере, столь свойственной господину Максу Мюллеру в его попытке разбить меня. Но я тем не менее рассмотрю те, что затрагивают мое путешествие в Тибет, Лех, Ладак и буддийский монастырь в Химисе. Для начала я кратко перечислю возражения, выдвинутые относительно способов подтверждения подлинности моих документов.

Вот что вызвало сомнения: отчего лама Химиса отказался утвердительно ответить на вопросы, заданные ему по поводу манускриптов? Оттого, что люди Востока привыкли считать европейцев разбойниками, которые внедряются в их среду, чтобы грабить во имя цивилизации.

То, что я преуспел и эти повествования были сообщены мне, связано с применением мною восточной дипломатии, которую я постиг за время путешествий. Я знал, как издалека приблизиться к интересующему меня вопросу, в то время как сейчас каждый стремится идти напролом.

Лама сказал себе: "Если об этих манускриптах спрашивают, то лишь затем, чтобы их украсть", - и он естественно хранил молчание и отказался от объяснений. Эту подозрительность легко понять, если проследить деяния тех европейцев, которые в общении с восточными народами лишь угнетали и открыто грабили их с помощью цивилизации.

Некая дама написала в Европу, что "меня там [в Тибете] никто никогда не видел" и никто никогда не слышал моего имени. Затем кучка охранников храма заявила, что моя нога и не ступала в Тибет, - иными словами, что я мошенник.

Моравский миссионер, достойный мистер Шоу, повторил эту маленькую шутку, которую я должен назвать ребячеством; и затем искатели Правды добавили его свидетельство к остальным и возобновили оскорбительные обвинения. Верно и то, что вскоре после этого мистер Шоу официально снял их.

Мне немало труда стоило защитить себя по этому пункту обвинения, но я не должен позволять лжи оставаться безнаказанной и занимать выгодные позиции. Если упомянутая дама и ее друзья так и не встретились мне, то я могу призвать в свидетели лейтенанта Янгхас-бэнда, которого я встретил в Матаяне 28 октября 1887 года и кто первый пересек Китай, а также взошел на перевал Музтаг на высоте 21 500 футов (англ.), и многих других.

У меня еще хранится фотография симпатичного губернатора Ладака, Сураджбала, с надписью, сделанной им собственноручно, которую я публикую в этой книге.

Во время моей болезни в Ладаке меня даже посетил врач-европеец, находящийся на английской правительственной службе, доктор Карл Маркс, чье письмо от 4 ноября 1887 года вы уже видели. Почему бы не написать прямо к нему, чтобы убедиться, был ли я на самом деле в Тибете или нет, если уж кто-то так горячо стремится доказать обратное? Правда, потребуется некоторое время, чтобы послать письмо и получить ответ из Тибета, однако, письма туда посылают, и ответы оттуда приходят.

Также было заявлено, что оригинал "Неизвестной Жизни Иисуса Христа" никогда не существовал в монастыре Химиса и все это просто порождение моей фантазии. Вот уж, воистину, честь, которой я не заслуживаю, поскольку мое воображение не столь богато.

Если бы я даже был способен выдумать сказку такого масштаба, мне полагалось бы, просто руководствуясь здравым смыслом, возвеличить цену этого открытия, относя мою находку на счет какого-нибудь таинственного или сверхъестественного вмешательства, и следовало бы избегать точного указания места, времени и обстоятельств этого открытия. В любом случае, я вряд ли свел бы свою роль в этом деле к простому воспроизведению старой рукописи.

Меня также считали предметом насмешек хитрых лам, как это случилось с Вильфором и Жаколио, говорили, что, не будучи основательно защищен от неких индийских обманщиков, которые наживаются на доверчивости европейцев, я принял за чистую монету - чуть ли не за золотой слиток - то, что было искусной подделкой.

Именно господин Макс Мюллер особенно настаивал на этом обвинении. Итак, поскольку Макс Мюллер пользуется известностью в научном мире, я считаю себя обязанным - перед самим собой и перед публикой - уделить больше внимания опровержению его аргументов, чем всех моих прочих критиков.

Главным аргументом господина Мюллера, по-видимому, является утверждение, что повествование о "Неизвестной Жизни Иисуса Христа" в том виде, как оно было изложено мною в этой книге, не было обнаружено ни в одном каталоге "Танджур" и "Канджур".

Позволю себе здесь заметить, что если бы оно там находилось, то мое открытие не было бы ни удивительным, ни ценным, так как эти каталоги давным-давно были доступны для исследований европейских ученых, и первый же востоковед при желании мог бы запросто сделать то же, что и я, - поехать в Тибет, запастись путеводителем и извлечь из свитков пергамента фрагменты, обозначенные в каталогах.

Согласно собственному утверждению Макса Мюллера, каталоги содержат перечень примерно двух тысяч томов. Воистину это весьма неполные каталоги, один лишь монастырь Лассы хранит более сотни тысяч томов рукописей, и я искренне сочувствую моему оппоненту, если он полагает, что эти крохи снабдят его ключом ко всему долгому периоду существования восточной науки.

Действительно правда, что притчи, перевод которых представлен в этой книге, невозможно найти в каком бы то ни было каталоге, будь то "Танджур" или "Канджур". Они не имели заглавия и были разбросаны не в одной книге, следовательно, их нельзя найти в каталогах китайских и тибетских работ. Они существуют как напоминания о замечательных событиях, имевших место в первом веке христианской эры, которые с большей или меньшей точностью кратко записаны ламаистскими писцами, - в той мере, в какой им запомнились.

Если бы у меня достало терпения сложить эти притчи воедино, придать им смысловую последовательность и исключить из них то, что привнесено моим переводом, разве сей плод настойчивых трудов вызвал бы вопросы?

И разве предания не доносят до нас, что "Илиада" в том виде, в котором она известна нам уже 2 500 лет, была составлена таким же образом по приказу Писистрата из разрозненных песен о Троянской войне и свято сохранена в памяти греческой традиции?

Господин Мюллер далее упрекал меня в том, что я не упомянул имени кардинала римско-католической церкви, удостоившего меня необычным доверием относительно "Неизвестной Жизни Иисуса Христа", и откровенные высказывания которого могли бы послужить подтверждением моему открытию. Но я взываю к обязательному для всех закону приличий, и каждый должен признать, что было бы недостойно открыть имя этого кардинала в связи с упомянутыми мною обстоятельствами.

Впрочем, к уже сказанному во вступлении относительно того, что для римско-католической церкви "Неизвестная Жизнь Иисуса Христа" не является новшеством, могу добавить следующее: в библиотеке Ватикана хранится шестьдесят три полных или неполных рукописи на различных восточных языках по данной теме, которые были доставлены в Рим миссионерами из Индии, Китая, Египта и Аравии.

Этот вопрос вынуждает меня пояснить раз и навсегда суть моих намерений в связи с передачей западной общественности документа подобной значимости, который, я признаю, всякий вправе свободно критиковать.

Предполагалось ли подорвать авторитет Евангелий или всего Нового Завета? Нет, ни в малейшей степени.

Во французском журнале я ясно сказал, что исповедую русскую православную веру, и продолжаю это утверждать. Ущерб авторитету не мог быть нанесен, если отсутствуют противоречия в доктринах и несоответствия фактов. Но доктрина, содержащаяся в этих тибетских притчах, та же самая, что и в Евангелиях, а факты разнятся лишь по внешней видимости.

В самом деле, следует отметить, что первый, кто записал эти притчи на пали, скрупулезно передал рассказы местных купцов (не евреев, как полагал господин Мюллер) по их возвращении из Палестины, куда они отправились по своим торговым делам и где случайно оказались свидетелями драмы на Голгофе.

И ничего удивительного не было в том, что эти свидетели наблюдали происходящее с точки зрения, отличной от точки зрения римлян, которые должны были, в конечном итоге, полностью принять вероисповедание своей жертвы. Для них [купцов], естественно, было предпочтительнее принять версию, бытующую среди еврейского народа.

Вот уж что следовало бы уточнить, так это насколько беспристрастны были свидетели, и насколько честно и грамотно отразили переписчики суть их рассказов. Но это уже проблема экзегезы* и решать ее надлежит не мне.

Я скорее ограничился бы таким более простым вопросом и хочу посоветовать своим оппонентам сделать то же самое: существовали ли эти фрагменты в монастыре Химиса, и верно ли я отразил их суть? Это - единственное основание, на котором я признаю за кем-либо нравственное право вызвать меня на суд.

Я предлагал вернуться в Тибет с группой известных востоковедов, чтобы на месте проверить подлинность этих писаний. Никто не откликнулся на это предложение. Большинство удовлетворилось дальнейшими нападками на меня, а те, кто попытался найти эти фрагменты, выбрали неверный способ поиска.

Я узнал, однако, что американская экспедиция находится в процессе формирования, не желая какого-либо участия с моей стороны, они собираются предпринять это путешествие, чтобы самостоятельно провести серьезные исследования. Я не боюсь этих изысканий: напротив, я всем сердцем приветствую их. Они покажут, что я, будучи далек от мысли о нововведениях, лишь придал осязаемую форму преданиям, во все времена существовавшим в христианском мире.

Новый Завет совершенно умалчивает о периоде жизни Спасителя с тринадцати и до тридцати лет. Что происходило с ним за это время? Что он делал? Покажите мне отрывок, в котором хотя бы приблизительно утверждалось, что он никогда не был в Тибете или Индии, и я сложу оружие. Но и самый упорный фанатик весьма затруднился бы показать мне подобные строки.

Более того, разве было бы странным, если основоположник христианства вдохновился бы доктринами брахманизма или буддизма с целью преобразить их, очистить от всего наносного и донести до умов Запада? Моисей поступил именно так, а не иначе. Когда он писал "Книгу Бытия" и провозглашал закон справедливости, то ссылался на книги и законы, написанные до него. Он не единожды признавался в этом. Все это - азы экзегезы.

Разве вызывает сомнения то, что все религии, даже самые варварские и абсурдные, сохранили фрагменты истины и имеют возможность принять однажды всеобщую Истину, - являя тот факт, что корни их идут от общего источника и что после разделения на множество ответвлений они будут собраны вместе под единым началом? Далекое от того, чтобы отвергнуть без проверки эти проблески истины, христианство спешит принять их, придав им подлинный смысл и применяя их к мистическим нуждам народов.

Не будь это так, стал бы святой Иоанн Евангелист прилагать столько усилий, чтобы взять "Logos5" Платона и превращать его в то "Нетленное Воплощенное Слово", несравненное величие которого затмило высочайшие концепции греческого философа?

Не будь это так, стали бы отцы греческой и латинской церквей, святой Иоанн Хризостом и святой Августин (если упомянуть лишь самых известных из них), столь затрудняться, чтобы извлечь из мешанины и пыли мифологии те мудрые истолкования и нравственные заповеди, которые они приняли, воскресив легенды, - если мне позволен будет этот неологизм, - возвращая мифам их истинный сокровенный смысл?

Я оставляю экспертам задачу извлечения истин брахманизма и буддизма, вплетенных в притчи Шакьямуни и Вед.

Возвращаюсь к моей книге. Я стою на том, что, если ей удастся неопровержимо установить согласие между учениями Евангелий и священными писаниями Индии и Тибета, то она окажет выдающуюся услугу всему человечеству.

Ново ли это явление в христианском мире - книга, имеющая целью дополнить Новый Завет и пролить свет на доселе туманные моменты? Труды, известные как апокрифы, были столь многочисленны в шестнадцатом веке, что католический церковный собор в Тренте был вынужден ограничить их несметное количество с тем, чтобы избежать разногласий, вредящих интересам общественности, и сократить Книгу Откровений до минимума, доступного средним умам.

Разве не объявил церковный собор в Нисине - согласовав это с императором Константином - многие рукописи запретными для верующих, - те рукописи, которые почитались почти с тем же благоговением, какое вызывали четыре канонических Евангелия? Нисинский церковный собор совместно с Трентским также свел до минимума число трансцендентальных истин.

Разве не известно из летописных источников, что Стилихон, главнокомандующий [римского императора] Гонория, приказал публично сжечь "Книги Сивилл" в 401 году? Разве можно усомниться в том, что они были полны нравственных, исторических и пророческих истин высшего порядка? Тогда можно было бы поставить под сомнение и всю римскую историю, наиболее важные моменты которой были определены решениями "Книг Сивилл".

Во времена, о которых мы говорим, были все предпосылки для укрепления или поддержки слабо объединенной или уже шатающейся религии, и духовная и светская власти полагали, что не может быть ничего лучше, как организовать бдительный надзор и строжайшую цензуру над вечными истинами.

Но просвещенные умы столь мало желали массового уничтожения всех документов, не соответствовавших официальным критериям, что сами уберегли определенное количество трудов от забвения. В течение последних трех столетий те издания Библии, которые включали в качестве приложения книгу "Пастырь" святого Ерма, Послания святого Климента, святого Варнавы, Молитву Манассии и две дополнительные Книги Маккавеев, являются, несомненно, редкими.

Четыре Евангелия основали фундамент христианского учения. Но апостолов было двенадцать, святой Варфоломей, святой Фома, святой Матфий заявляли, что проповедовали благую весть народам Индии, Тибета и Китая.

Неужели эти друзья Иисуса, близкие свидетели его проповедей и его мученичества ничего не написали? Или они предоставили другим исключительную обязанность записывать на папирусе возвышенное учение Господа? Но эти другие писали на греческом, а за Евфратом никто не говорил и не понимал по-гречески. Как же они могли проповедовать на греческом языке людям, которые понимали только пали, санскрит или многочисленные диалекты Китая и Индостана?

Известно, что святой Фома слыл самым образованным среди остальных учеников, которые в основном были выходцами из простонародья. Даже не имея мрамора или меди, разве не стремился бы святой Фома записать на нетленных дощечках то, что он видел, и те уроки, которые ему преподал распятый Господь?

Притчи, переданные мне буддийским ламой в монастыре Химиса, которые я расположил так, чтобы придать им смысловую последовательность и организовать их согласно правилам литературной композиции, могли быть на самом деле рассказаны святым Фомой, могли быть историческими набросками, сделанными его собственной рукой или под его руководством.

И не может ли это воскрешение книг, погребенных под пылью земных эпох, стать отправной точкой для новой науки, которой суждено в изобилии принести непредвиденные и невообразимые результаты?

Вот те вопросы, которые поднимает моя книга. Критика обрела бы заслуженное уважение, если бы рассмотрела их со всей серьезностью. Тема вполне достойна усилий, затраченных на ее изучение. Она содержит все вопросы, волнующие человечество. Я убежден, что исследования не будут бесплодны. Я нанес первый удар мотыгой и открыл спрятанные сокровища, но у меня имеются все основания полагать, что рудник неисчерпаем.

Теперь уже нет того, что было в те прошедшие столетия, когда некое сословие одно было хранителем всех Истин и выдавало массам их долю неделимого достояния, каждому сообразно его нуждам. Сегодня мир жаждет знания, и всякий имеет право перевернуть страницу в книге науки и узнать правду о Бого-Человеке, который принадлежит нам всем.

Я верю в подлинность буддийского повествования, потому что не вижу с исторической или теологической точки зрения ничего, что противоречило бы ему или делало бы его необоснованным. Пусть его изучат и обсудят. Пусть мне даже докажут, что я не прав. Но это не является оправданием нанесения мне оскорблений. Оскорбления подтверждают лишь одно - несостоятельность их авторов.

Я дал жизнь словам пророка Даниила о том, что придет время, когда "многие прочитают ее [книгу], и умножится ведение". /Дан. 12:4./

Я изучил, нашел, узнал, открыл. Я передаю свои знания и свое открытие тем читателям, которые, как и я сам, жаждут учиться и познавать.

Я передаю их, с вашей помощью, английским читателям с полнейшим доверием и заранее полагаюсь на их суждение в полной уверенности, что оно будет справедливым.

Искренне Ваш, Н. Нотович

Предисловие

По окончании турецкой войны (1877-78 гг.) я совершил ряд путешествий на Восток. Посетив сначала не столь примечательные места на Балканском полуострове, я пустился в путь через Кавказ в Центральную Азию и Персию и в конце концов в 1887 году отправился в Индию, удивительную страну, которая привлекала мое внимание еще с детства.

Целью моего путешествия было познакомиться с народами Индии, изучить их нравы и обычаи и в то же время исследовать благородную и таинственную археологию и величественно грандиозную природу этой чудесной страны.

Странствуя без всякого определенного плана из одного места в другое, я добрался до горного Афганистана, откуда вернулся в Индию по живописным дорогам Бодана и Гернаи. Затем я вновь поднялся по Инду до Равалпинди, путешествовал по Пенджабу, стране пяти великих рек, посетил Золотой Храм Амритсары, гробницу царя Пенджаба Ранджита Сингха близ Лахора и направил свои стопы в сторону Кашмира, "долины вечного счастья".

Оттуда я отправился в дальнейшие странствия, и моя любознательность вела меня, пока я не добрался до Ладака, откуда намеревался вернуться в Россию через Каракорум и Китайский Туркестан.

Однажды во время посещения буддийского монастыря я узнал от ламы-настоятеля, что в архивах Лассы хранятся очень древние записи, касающиеся жизни Иисуса Христа и народов Запада, и что некоторые крупные монастыри располагают копиями и переводами этих писаний.

Поскольку тогда казалось весьма маловероятным, что мне когда-либо вновь доведется посетить эту страну, я решил отложить возвращение в Европу и coute que coute* /" Чего бы то ни стоило. Франц. - Прим. пер./ найти эти копии либо в уже упомянутых крупных монастырях, либо поехав в Лаосу. Путешествие в Лаосу далеко не так опасно и трудно, как мы склонны считать; оно доставило лишь те трудности, с которыми я был хорошо знаком и которые не смогли удержать меня от этого предприятия.

Во время пребывания в Лехе, столице Ладака, я посетил большой монастырь Химис, расположенный в предместьях города, в библиотеке которого, как сообщил мне лама-настоятель, хранились некоторые копии разыскиваемых мною манускриптов. Чтобы не возбуждать подозрения властей относительно целей моего визита в монастырь и избежать всевозможных препятствий моему дальнейшему путешествию по Тибету - ведь я русский, - я объявил о своем намерении вернуться в Индию и сразу же покинул столицу Ладака.

Неудачное падение с лошади, вследствие которого я сломал ногу, дало мне совершенно неожиданный повод вернуться в монастырь, где мне была оказана первая помощь. Я воспользовался своим коротким пребыванием в обществе лам, чтобы получить согласие их главы показать мне рукописи, имеющие отношение к жизни Иисуса Христа. Таким образом, с помощью моего толмача, который переводил с тибетского, я смог скрупулезно записать в блокнот то, что читал мне лама.

Ни на минуту не сомневаясь в подлинности этих летописей, с большим тщанием написанных брахманскими, а большей частью буддийскими историками Непала и Индии, я принял решение опубликовать их перевод по возвращении в Европу. С этим намерением я обратился к нескольким известным богословам, попросив их проверить мои записи и высказать свое мнение о них.

Его Святейшество преподобный Платон, знаменитый митрополит Киевский, высказал мнение, что это открытие имеет огромное значение. Тем не менее, он отговаривал меня от публикации мемуаров на том основании, что их появление может вызвать пагубные для меня последствия. Более полно объяснить, каким образом это может случиться, почтенный прелат отказался. Поскольку наша беседа имела место в России, где цензура наверняка наложила бы вето на подобную работу, я решил ждать.

Год спустя, оказавшись в Риме, я показал свои записи одному кардиналу, который находится аи тiеих* / В прекрасных отношениях, франц. - Прим. изд./ с его Святейшеством папой. Он ответил мне дословно следующее: "Что хорошего принесет эта публикация? Никто не придаст этому большого значения, а вы приобретете себе толпы врагов. Однако вы еще очень молоды! Если для вас представляет интерес денежный вопрос, я могу испросить для вас компенсацию за ваши записи, которая возместит понесенные затраты и потерянное время". Естественно, я отказался.

В Париже я говорил о своих планах с кардиналом Ротелли, с которым ранее познакомился в Константинополе. Он также был против публикации моей работы, под мнимым предлогом, что это будет преждевременно. "Церковь, - добавил он, - и так уже очень страдает от новой волны атеистических идей. Вы только предоставите свежую пищу клеветникам, порочащим церковную доктрину. Я говорю вам это, отстаивая интересы всех христианских конфессий".

Затем я отправился к господину Жюлю Симону. Он нашел мое сообщение интересным и порекомендовал мне попросить совета господина Ренана относительно лучшего способа публикации записей.

На следующий день я сидел в кабинете великого философа. Наш разговор закончился так: господин Ренан предложил мне доверить ему обсуждаемые записи с тем, чтобы он сделал доклад о них в Академии.

Можно представить, что это предложение было весьма заманчиво и льстило моему атоиr рrорrе*./' Чувство собственного достоинства, франц. Прим. изд. " / Тем не менее, сославшись на необходимость повторной проверки, я забрал свой труд. Я предвидел, что если соглашусь, то приобрету лишь славу первооткрывателя летописей, в то время как прославленный автор "Vie de Jesus"*/"Жизнь Иисуса", франц./ заберет себе все почести, комментируя летописи и представляя их широкой публике. Поэтому, полагая, что я сам совершенно готов опубликовать перевод летописи и снабдить его своими комментариями, я отклонил сделанное мне таким образом любезное предложение. Однако, дабы никоим образом не задеть чувствительность великого мастера, которого я глубоко уважал, я намеревался дождаться его кончины, печальное приближение которой, как я предвидел, - судя по его ослабленному состоянию, - не заставило себя ждать.

Когда случилось то, что я предвидел, я поспешил навести порядок в заметках, которые теперь публикую, оставляя за собой право подтверждать подлинность этих хроник и развивая в своих комментариях доводы, которые должны убедить нас в искренности и добросовестности буддийских составителей.

В заключение я предлагаю: прежде чем начинать критику моего сообщения, любое научное общество могло бы в относительно короткий срок снарядить научную экспедицию, имеющую своей целью исследовать эти манускрипты на месте и установить их историческую ценность.

Р.S. Во время своего путешествия я сделал значительное число весьма любопытных снимков, но, когда по приезде в Бомбей проверил негативы, то обнаружил, что все они были засвечены. Этой неудачей я обязан небрежности своего чернокожего слуги, Филиппа, которому была доверена коробка с фотографическими пластинами. Во время путешествия, сочтя ее тяжелой, он осторожно вытащил содержимое, таким образом, засветив пластины и сведя на нет мой труд.

Посему иллюстрацией моей книги я обязан исключительно великодушной помощи моего друга господина д'Овернье, который, совершив поездку в Гималаи, милостиво предложил мне подбор своих фотографий.

Путешествие в Тибет

Во время своего пребывания в Индии мне часто случалось общаться с буддистами, и рассказанное ими о Тибете до такой степени возбудило мое любопытство, что я решил совершить поездку в эту сравнительно неизвестную страну. С этой целью я выбрал маршрут через Кашмир, место, которое давно намеревался посетить.

14 октября 1887 года я сел в поезд, наполненный солдатами, и отправился из Лахора в Равалпинди, куда и прибыл на следующий день около полудня. Немного отдохнув и изучив город, который из-за нескончаемых гарнизонов имел вид военного лагеря, я закупил вещи, которые казались необходимыми в походе по местности, где отсутствует железнодорожное сообщение.

В сопровождении моего слуги "Филиппа", негра из Пондишери, которого я взял на службу по горячей рекомендации французского консула в Бомбее, собрав свои вещи, наняв тонгу (двухколесный тарантас, запряженный пони) и, расположившись на заднем сиденье, пустился по живописной дороге, которая ведет в Кашмир.

Наша тонга довольно быстро двигалась вперед, хотя однажды нам пришлось с известным проворством пробираться через большую колонну солдат, которые, вместе с верблюдами, навьюченными поклажей, были частью отряда, возвращавшегося из лагерей в город. Скоро мы пересекли долину Пенджаба и, взобравшись по тропе, где дули никогда не стихающие ветры, вошли в лабиринты Гималаев.

Здесь началось наше восхождение, и великолепная панорама местности, которую мы только что пересекли, откатывалась назад и исчезала под нашими ногами. Солнце осветило последними лучами горные вершины, когда наша тонга весело покинула изломы, пройденные нами по гребню лесистой вершины, у подножия которой уютно расположился Мюрри - санаторий, заполненный летом семьями английских служащих, приезжавших сюда в поисках тени и прохлады.

Обычно всегда можно нанять тонгу от Мюрри до Шринагара, но по приближении зимы, когда все европейцы покидают Кашмир, перевозки временно прекращаются. Я намеренно предпринял свое путешествие в конце сезона, к большому изумлению англичан, которых встретил по дороге, ведущей в Индию, и которые тщетно пытались угадать причину подобных действий.

Дорога во время моего отъезда все еще строилась, я нанял - не без трудностей - подседельных лошадей, и вечер спустился в тот момент, когда мы начали спуск от Мюрри, который расположен на высоте 5 000 футов.

Наше путешествие по темной дороге, изборожденной промоинами от недавних дождей, было не особенно веселым, наши лошади скорее чувствовали, чем видели дорогу. Когда наступила ночь, на нас неожиданно обрушился проливной дождь, а из-за огромных дубов, росших вдоль дороги, мы окунулись в такую непроглядную темноту, что, опасаясь потерять друг друга, были вынуждены то и дело кричать. В этой абсолютной тьме мы угадывали тяжелые скалы, нависавшие почти над нашими головами, в то время как слева, невидимый за деревьями, ревел поток, воды которого должно быть струились каскадом.

Ледяной дождь пробрал нас до костей, и мы почти два часа брели пешком по грязи, когда слабый свет вдалеке возродил наши силы.

Огни в горах, однако, ненадежный маяк. Кажется, что они горят совсем близко, когда в действительности находятся очень далеко, и исчезают, чтобы вновь засиять, когда дорога поворачивает и петляет, - то влево, то вправо, вверх, вниз, - будто получая удовольствие от того, что обманывают усталого путника, который из-за темноты не видит, что его желанная цель в действительности неподвижна, а расстояние до нее каждую секунду сокращается.

Я уже оставил все надежды когда-либо добраться до света, который мы заметили, когда он неожиданно вновь возник, и на этот раз так близко, что наши лошади остановились по своей собственной воле.

Здесь я должен искренне поблагодарить англичан за предусмотрительность, с которой они построили на всех дорогах маленькие бунгало - одноэтажные гостиницы, предназначенные для заплутавших путников. Правда, не следует ожидать большого комфорта в этих полуотелях, но это вопрос маловажный для усталого путешественника, который более чем благодарен, получая в свое распоряжение сухую, чистую комнату.

Несомненно, что индусы, обслуживавшие бунгало, на которое мы набрели, не ожидали увидеть посетителей в столь поздний ночной час и в такое время года, так как они покинули это место и унесли с собой ключи, вынуждая нас выбить дверь. Оказавшись внутри, я растянулся на постели, наскоро приготовленной моим негром, - став счастливым обладателем подушки и наполовину пропитанного водой коврика, - и почти мгновенно заснул.

С первым проблеском дня, после чая и небольшой порции консервированного мяса, мы продолжили наше путешествие, купаясь в палящих лучах солнца. Время от времени мы проезжали деревни, сначала в прекрасных ущельях, затем вдоль дороги, пролегавшей через самое сердце гор. В конце концов мы спустились к реке Джхе-лум, воды которой быстро несутся среди скал, направляющих их течение, и между двумя ущельями, чьи края, кажется, касаются лазурных сводов гималайского неба, являющего собою пример замечательной безоблачности и чистоты.

К полудню мы добрались до деревушки Тонге, расположенной на берегу реки. Она представляла собою ряд необычных хижин, похожих на открытые с передней стороны ящики. Здесь продаются всевозможные вещи и съестное. Это место полно индусов, носящих на лбу разноцветные знаки своих каст. Можно увидеть и красивых кашмирцев, которые носят длинные белые рубахи и безупречно белые тюрбаны.

Здесь я за высокую плату нанял индийский тарантас у одного кашмирца. Этот транспорт сконструирован таким образом, что, когда садишься в него, приходится скрестить ноги а 1а Тиrque;* / По-турецки. Франц./ сиденье так мало, что лишь двоим возможно втиснуться на него. Несмотря на то, что отсутствие спинки делает это средство передвижения до некоторой степени опасным, я все же предпочел лошади это подобие круглого стола, поднятого на колеса, исходя из того, что мне надлежит как можно скорее приблизить это путешествие к концу.

Я не проехал и полкилометра, когда начал серьезно сожалеть о животном, от которого отказался, настолько я устал от неудобной позы и от трудностей, испытываемых при сохранении равновесия.

К несчастью, было уже поздно, наступил вечер, и когда мы добрались до деревни Хори, мои ноги ужасно затекли. Я был изнурен от усталости, избит невыносимой тряской и совершенно неспособен наслаждаться живописными видами, развернувшимися перед моими глазами вдоль Джхелума, по берегам которого с одной стороны возвышались отвесные скалы, а с другой - лесистые холмы.

В Хори я повстречал караван паломников, возвращавшихся из Мекки. Думая, что я доктор, и услышав, что я спешу добраться до Ладака, они уговаривали меня присоединиться к их группе, что я и пообещал сделать по прибытии в Шринагар, куда я направился верхом на следующий день на заре.

Я провел ночь в бунгало, сидя на кровати с лампой в руке, не решаясь закрыть глаза из боязни нападения скорпиона или многоножки. Дом попросту кишел ими, и хотя мне было стыдно того отвращения, что они пробудили во мне, я все же не мог преодолеть это чувство. Где же все-таки можно провести границу между смелостью и трусостью в человеке? Я бы никогда не похвастался особой отвагой, как и не считаю, что мне недостает храбрости; и все же неприязнь, которую внушили мне эти мерзкие маленькие твари, прогнала сон с моих глаз, несмотря на крайнюю мою усталость.

На рассвете наши лошади уже скакали легкой рысью вдоль ровной долины, окруженной высокими холмами, и под горячими лучами солнца я почти уснул в седле. Внезапное ощущение свежести разбудило меня, я обнаружил, что мы начали подниматься по горной дороге, идущей через огромный лес, который временами расступался, позволяя нам восхищаться чудесным течением стремительного потока, а затем скрывал от нашего взора горы, небо и весь ландшафт, оставляя нам еп revanche' /' В обмен, взамен; в утешение, франц. Прим. изд./ песни множества птиц с пятнистым оперением.

К полудню мы выбрались из леса, спустились к небольшой деревушке на берегу реки, где пообедали перед тем, как продолжить путешествие. Здесь я посетил базар и попытался купить стакан теплого молока у индуса, сидящего на корточках перед большим ведром с кипящим напитком. Можно было представить себе мое удивление, когда этот субъект предложил, чтобы я унес ведро со всем содержимым, утверждая, что я заразил его.

"Я хочу лишь стакан молока, а не целое ведро", - запротестовал я. Но индус продолжал упорствовать.

"Согласно нашим законам, - настаивал он, - если кто-либо, не принадлежащий нашей касте, посмотрит пристально и сколько-нибудь долго на какую-то принадлежащую нам вещь или еду, то наша обязанность -вымыть эту вещь и выбросить еду на улицу. Ты, о сахиб, осквернил мое молоко. Никто теперь не станет пить его, потому что ты не только пристально посмотрел на него, но еще и указал на него своим пальцем".

Это было совершенно правильно. Сначала я внимательно проверил молоко, чтобы узнать, свежее ли оно, и более того, я указал пальцем на ведро, пожелав, чтобы тот человек наполнил мой стакан. Полный уважения к чужим законам и обычаям, я без сожаления заплатил испрошенные рупии - цену всего молока, которое торговец вылил в сточную канаву, - хотя я получил лишь один стакан. Из этого происшествия я извлек урок - никогда впредь не останавливать взгляд на индийской еде.

Нет ни одной религии, более опутанной обрядами, законами и толкованиями, чем брахманизм. В то время как каждая из трех мировых религий имеет всего одну Библию, один Завет, один Коран - книги, из которых иудеи, христиане и магометане черпают свои убеждения, - брахманистский индуизм имеет столь огромное количество фолиантов с комментариями, что самый ученый брамин вряд ли имел время изучить более чем десятую их часть.

Отложим четыре книги Вед; Пураны, написанные на санскрите и содержащие 400 000 строф по теогонии, праву, медицине, а также о творении, разрушении и возрождении мира; пространные Шастры, в которых излагается математика, грамматика и т.д.; Упо-веды, Упанишады и Упо-пураны, служащие указателями к Пуранам; и масса прочих многотомных комментариев, где также находятся двенадцать исчерпывающих книг по законам Ману, внука Брахмы, - книг, касающихся не только гражданских и уголовных законов, но и церковных правил, которые предписывают своим адептам столь поразительное число церемоний, что всякий удивится неизменному терпению индусов в соблюдении указаний, данных этим святым.

Ману, бесспорно, был великим законодателем и великим мыслителем, хотя и писал столь много, что временами, случается, противоречит сам себе на одной и той же странице. Брамины не дают себе труда, чтобы обращать на это внимание; и бедные индусы, чьим трудом в сущности живет их каста, услужливо подчиняются им, принимают на веру их наказы никогда не касаться человека, принадлежащего к другой касте, и никогда не позволять чужакам обращать внимание на их вещи.

Придерживаясь точного смысла этого закона, индус воображает, что его товары осквернены, если со стороны иноземца было проявлено какое-либо определенное внимание. И все же брахманизм был, даже в начале своего второго рождения, религией абсолютно монотеистической, признающей одного вечного и неделимого Бога.

Как это всегда случалось во всех религиях, священнослужители пользовались своим исключительным положением, возвышающим их над невежественной толпой, чтобы спешно изобрести разные законы и чисто внешние формы обрядов, полагая, что таким образом им удастся оказывать большее воздействие на массы; результатом явилось то, что принцип монотеизма, так ясно излагаемый Ведами, выродился в бесконечные династии бессмысленных богов, богинь, полубогов, гениев, ангелов и демонов, представленных идолами, разными по форме и, без исключения, ужасными.

Народ, некогда великий, как раз когда их религия была чистой и развивающейся, теперь выродился до состояния, граничащего с идиотизмом, в рабов исполнения обрядов, которые вряд ли дня хватит перечислить.

Можно определенно утверждать, что индусы существуют только для поддержания основной секты браминов, которые взяли в свои руки светскую власть, прежде принадлежавшую независимым избранникам народа. В правительстве Индии англичане не вмешиваются в эту часть жизни общества, и брамины пользуются этим, поощряя в народе надежду на иное будущее.

Но вернемся к нашему путешествию. Солнце утонуло за вершиной горы, и ночные тени сразу окутали местность, через которую мы проезжали. Вскоре узкая долина, через которую протекает Джхелум, казалось, заснула, и в то же время наша тропа, вьющаяся вдоль узкого карниза заостренных скал, постепенно стала скрываться от наших взглядов. Горы и деревья слились в единую темную массу, и лишь звезды ярко светили над головой.

В конце концов, мы были вынуждены спешиться и идти на ощупь вдоль скал из страха погибнуть в пропасти, что разверзлась у наших ног. Глубокой ночью мы прошли через мост и взобрались на скалистый склон, который ведет в бунгало Ури, в полном одиночестве стоящее на его вершине.

На следующий день мы шли по чарующей местности, по берегу реки, на излучине которой увидели руины сикхской крепости, одиноко стоявшей как будто в печальном размышлении о своем славном прошлом. В небольшой долине, скрытой среди гор, мы набрели на еще одно гостеприимное бунгало, в непосредственной близости от которого расположился лагерь кавалерийского полка махараджи Кашмира.

Узнав о том, что я русский, офицеры пригласили меня отобедать вместе с ними, и я имел возможность познакомиться с полковником Брауном, который был первым составителем словаря на языке пушту.

Желая возможно скорее добраться до Шринагара, я продолжил свое путешествие по живописной местности, которая, значительное время следуя за руслом реки, протянулась у подножия гор. Нашим глазам, уставшим от однообразия предыдущего ландшафта, теперь предстала густонаселенная долина, открывавшаяся двухэтажными домами в окружении садов и возделанных полей. Немного далее начинается знаменитая Кашмирская долина, расположенная за цепью высоких холмов, которые я пересек к вечеру.

К тому времени как я достиг вершины последней возвышенности на границе горной страны, которую я только что пересек, поднимаясь из долины, моему взору открылась великолепная панорама. Картина была воистину чарующей. Кашмирская долина, пределы которой терялись за горизонтом, сплошь заселенная людьми, уютно устроилась среди Гималайских гор. На восходе и закате полоса вечных снегов становится похожей на серебряное кольцо, опоясывающее эту богатую и прекрасную равнину, во всех направлениях исчерченную дорогами и речушками.

Сады, холмы, озеро, чьи многочисленные островки покрыты причудливыми постройками, - все словно переносит путешественника в другой мир. Ему кажется, что он достиг пределов волшебного мира, и он верит, что, наконец, находится в раю своих детских мечтаний.

Медленно опускались тени ночи, - смешав горы, сады, водоемы в темную массу, пронизанную лишь отдаленными, как звезды, огнями, - когда я сошел в долину, направляя свои стопы в сторону Джхелума, который здесь проложил себе путь сквозь узкую расщелину посреди гор, чтобы слить свои воды с водами Инда. Согласно легенде, долина прежде была внутренним морем, которое осушил открывшийся меж двух скал проход, оставив лишь озеро, несколько прудов и Джхелум с берегами, усеянными множеством длинных узких суденышек, в которых круглый год обитают семьи их владельцев.

Отсюда можно добраться до Шринагара на лошади за один день, в то же время путешествие на лодке занимает полтора дня. Я остановился на втором средстве передвижения, и, выбрав каноэ и заключив сделку с его владельцем, удобно устроился на коврике на носу, защищенном неким подобием навеса.

Лодка отчалила от берега в полночь, быстро неся нас к Шринагару. На другом конце судна индус готовил мне чай, и вскоре я заснул, вполне удовлетворенный мыслью, что мое путешествие быстро продвигается.

Я был разбужен теплой лаской солнечных лучей, проникавших ко мне сквозь тент, мое первое впечатление от окружающей картины было неописуемо приятным. Берега реки были зелены, отдаленные горные вершины покрыты снегом, деревни живописны, а гладь воды прозрачна.

Я с жадностью вдыхал воздух, который был странно разреженным и ароматным, и при этом постоянно слушал трели несметного количества птиц, паривших в безоблачной ясной глубине неба. Позади меня плескалась вода, рассекаемая шестом, которым с легкостью управляла прекрасная женщина с обворожительными глазами, темной от солнца кожей и выражением лица, полным застывшего безразличия.

Мечтательное очарование картины имело на меня гипнотической, воздействие. Я забыл, почему плыву по реке, и в тот момент, находясь на вершине блаженства, даже не желал достичь конца своего путешествия. И все же как много лишений предстояло мне претерпеть и сколько опасностей встретить!

Лодка быстро скользила, пейзаж, недавно открывшийся моим глазам, терялся за линией горизонта, сливаясь и становясь частью гор, мимо которых мы плыли. Затем разворачивалась свежая панорама, казалось, сбежавшая со склонов гор, которые с каждым мигом увеличивались в размерах. Сгустились сумерки, а я все не уставал любоваться этой великолепной природой, виды которой разбудили во мне счастливейшие воспоминания.

Когда приближаешься к Шринагару, укрывшиеся в зелени деревни становятся все более многочисленны. При появлении нашей лодки несколько жителей пришли посмотреть на нас, - мужчины и женщины, одинаково одетые в длинные одежды, касающиеся земли, первые в тюрбанах, последние в покрывалах, с совершенно нагими детьми.

На въезде в город видны ряды лодок и плавучих домов, в которых обитают целые семьи. Последние лучи заходящего солнца ласкали вершины далеких снежных гор, когда мы скользили между двумя рядами деревянных домов, окаймляющих берега реки в Шринагаре.

Деловая жизнь, похоже, замирает здесь на закате. Тысячи разноцветных лодок (дунга) и крытых барок (бангла) были причалены вдоль берегов, где местные жители обоих полов, в примитивнейших костюмах Адама и Евы, были заняты совершением вечерних омовений, - священным обрядом, который, на их взгляд, выше всяких человеческих предрассудков.

20-го октября я проснулся в чистой комнатке с великолепным видом на реку, которая переливалась в лучах кашмирского солнца. Так как в мои намерения не входит описание мелких деталей путешествия, я не буду пытаться перечислить чудеса этого прекрасного места со всеми его озерами, чарующими островами, историческими дворцами, таинственными пагодами и кокетливыми деревушками: последние наполовину скрыты густыми садами; а со всех сторон вздымаются величественные вершины гигантских Гималаев, покрытых везде, насколько хватает глаз, белым покрывалом вечных снегов. Я только опишу приготовления, сделанные мной для дальнейшего путешествия по Тибету.

Я провел целых шесть дней в Шринагаре, совершая долгие экскурсии по его очаровательным окрестностям, исследуя многочисленные развалины, свидетельствующие о былом процветании этой местности, и изучая любопытные обычаи страны.

Кашмир, как и прочие прилежащие к нему провинции, такие, как Балтистан, Ладак и другие, являются английскими колониями. Прежде они составляли часть владений "Льва Пенджаба", Ранджита Сингха. После его смерти английские войска оккупировали Лахор, столицу Пенджаба, отделили Кашмир от остальной части империи и передали его под видом права наследования и за сумму в 160 миллионов франков Гхулабу Сингху, одному из близких друзей умершего правителя, присвоив ,э ему, более того, титул махараджи. Во время моего путешествия царствующим махараджей был Пертаб Сингх, внук Гхулаба, чья резиденция находится в Джамму на южном склоне Гималаев.

Прославленная кашмирская Долина Счастья - восемьдесят пять миль в длину и двадцать пять в ширину - была на вершине своей славы и процветания при Великом Моголе, чей двор любил вкушать здесь - во дворцах; на островах озера - прелести сельской жизни. Большинство махараджей Индостана приезжали сюда скоротать летние месяцы, а также принять участие в грандиозных празднествах, которые устраивал Великий Могол.

Время изменило облик "Счастливой Долины". Она уже больше не счастливая: водоросли покрывают прозрачную поверхность озера, дикий можжевельник буйно разросся по островам, вытеснив все другие растения, а дворцы и павильоны - теперь лишь заросшие травой руины, призраки былого величия.

Горы вокруг будто охвачены всеобщим унынием и все же таят надежду, что лучшие времена могут еще наступить для их бессмертной красоты. Местные жители, некогда прекрасные, умные и просвещенные, выродились до полу-идиотического состояния. Они ленивы и грязны, и правит ими ныне хлыст, а не меч.

Народ Кашмира имел столько господ и так часто подвергался грабежам и всевозможным набегам, что со временем стал безразличен ко всему. Люди проводят дни возле своих мангалов, сплетничая с соседями или занимаясь либо кропотливым изготовлением своих знаменитых шалей, либо филигранными работами по золоту и серебру.

Кашмирские женщины меланхоличны, их черты отмечены невыразимой печалью. Нищета и грязь царят повсюду, красивые мужчины и прекрасные женщины ходят грязными и в лохмотьях. Одеяния обоих полов зимой и летом состоят из длинных цельнокроеных рубах, сшитых из грубой ткани. Такую рубашку не меняют, пока она полностью не износится, и никогда ни в коем случае не стирают, так что снежно-белые тюрбаны мужчин выглядят ослепительно в сравнении с этими запачканными, покрытыми жирными пятнами, одеяниями.

Великая печаль переполняет путешественника от контраста, существующего между богатством и пышностью окружающей природы и бедственным состоянием народа, облаченного в лохмотья.

Столица государства, Шринагар (Город Солнца), или, называя ее именем, которое она носит в честь страны, - Кашмир, расположена на берегах Джхелума, вдоль которых она простирается на юг на пять километров. Ее двухэтажные дома, где проживает 132 тысячи человек, построены из дерева и окаймляют оба берега Инда. Город не более двух километров в ширину, и все население живет на реке, чьи берега соединяются десятью мостами.

Протоптанные тропинки спускаются от домов к кромке воды, где целыми днями совершаются омовения, принимаются ванны и моется домашняя посуда, состоящая обычно из двух-трех медных кувшинов. Часть населения исповедует магометанство, две трети являются последователями брахманизма, и лишь нескольких буддистов можно встретить среди них.

Вскоре подошло время приготовиться к моему следующему рискованному походу в неизвестность. Я уложил запас консервированных продуктов, несколько мехов вина и другие вещи, необходимые для путешествия через такую малонаселенную страну как Тибет. Вещи были упакованы в коробки, я нанял десять носильщиков и проводника, купил для себя лошадь и назначил день отъезда на 27 октября.

Чтобы оживить свое путешествие, я взял с собой, благодаря доброте господина Пейшо - француза-земледельца с виноградников махараджи, великолепную собаку, которая прежде путешествовала по Памиру с моими друзьями Бонвало, Капюсом и Пепином - известными исследователями.

Выбрав маршрут, который сократил бы мою поездку на два дня, я на заре послал моих кули вперед на другую сторону озера, которое сам переплыл на лодке, присоединившись к ним позднее у подножья горной цепи, отделяющей долину Шринагара от Синда.

Никогда не забуду мучения, которые мы претерпели, взбираясь почти на четвереньках на вершину высотой в 3 000 футов. Кули задыхались, и я боялся в любую минуту увидеть одного из них скатывающимся с обрыва со своей ношей. Мое сердце щемило от зрелища, которое представлял собой мой бедный пес Памир, когда он, с высунутым языком, в конце концов издал тихий стон и измученный упал не землю. Я забыл о собственной крайней усталости, гладя и ободряя бедное животное, которое, будто понимая меня, с трудом поднималось на лапы лишь затем, чтобы через несколько шагов снова упасть.

Спустилась ночь, когда, достигнув вершины горы, мы жадно набросились на снег в надежде утолить жажду. После короткого привала мы начали спуск через очень густой сосновый лес, спеша добраться до деревни Хайена у подножия ущелья, прежде чем появятся хищные звери.

Ровная, сохраняемая в прекрасном состоянии дорога ведет из Шринагара в Хайену прямо на север мимо Гандербала, где, обогнув Синд и пройдя через исключительно плодородную местность, простирающуюся до Кангра, она круто поворачивает на восток. Шестью милями далее она подходит к деревне Хайена, куда я направил свой путь более коротким маршрутом через уже упомянутый перевал, что существенно сократило расстояние и время.

Мой первый шаг к неизвестному был отмечен случаем, заставившим нас пройти tan vais quart d'heure (букв. «плохая четверть часа» франц.; неприятный, хотя и краткий опыт. — Прим. изд.)

Ущелье Синда, длиной в шестьдесят миль, помимо прочего знаменито своими негостеприимными обитателями, среди которых есть пантеры, тигры, леопарды, черные медведи, волки и шакалы. Как будто для того, чтобы спутать наши планы, снег только что укрыл своим белым ковром высоты горной гряды, тем самым вынуждая этих грозных хищных обитателей спуститься немного ниже —искать укрытия в своих логовах.

Мы молча шли в темноте по узкой тропе, вьющейся между старыми пихтами и березами, лишь звук наших шагов нарушал ночную тишину. Внезапно, в непосред shy;ственной близости от нас, ужасный вой разорвал молчание леса. Наш маленький отряд резко остановился. «Пантера!» — прошептал мой слуга голосом, дрожащим от страха, другие кули застыли в неподвижности, будто прикованные к месту.

В этот момент я вспомнил, что во время подъема, почувствовав себя совсем изможденным, я доверил свой револьвер одному носильщику, а винчестер — другому. Теперь я почувствовал острое сожаление, что расстался с тем и другим, и тихо спросил, где же человек, которому я отдал ружье.

Вой становился все более яростным, пробуждая эхо в безмолвном лесу, когда внезапно мы услышали глухой стук, как при падении тела. Почти одновременно мы были напуганы шумом борьбы и предсмертным криком человека, смешавшимся с отвратительным завыванием какого-то голодного животного.

«Сахиб, возьми ружье!» — раздалось рядом со мной. Я лихорадочно схватил ружье, но толку от него было мало, так как в двух шагах нельзя было ничего увидеть. Новый крик, сопровождавшийся глухим рычанием, дал мне некоторое представление о месте схватки, и я на ощупь двинулся вперед, колеблясь между желанием. «убить пантеру» и спасти, если возможно, жизнь ее жертве, чей голос мы слышали, и страхом в свою очередь быть растерзанным.

Всех моих спутников парализовал страх, и лишь через пять долгих минут мне удалось — памятуя о нелюбви диких животных к огню — заставить одного из них чиркнуть спичкой и поджечь валежник. И тогда мы увидели в десяти шагах от нас одного из кули, распростертого на земле, члены его тела были буквально разодраны на куски клыками великолепной пантеры, которая, замерев на месте, все еще держала в зубах кусок плоти. Рядом с ней был брошен разорванный мех, из которого вытекало вино.

Едва я поднял ружье к плечу, как пантера зарычала и, повернувшись к нам, выпустила из пасти свой ужасный обед. Одно мгновение казалось, что она готова прыгнуть на меня, как вдруг она повернулась и, издав, рычание, от которого кровь стыла в жилах, метнулась в середину чащи и исчезла из вида.

Мои кули, которые в страхе все это время валялись на земле, теперь кое-как оправились от испуга. Держа наготове вязанки хвороста и спички, мы поспешили дальше в надежде добраться до Хайены, бросив останки несчастного индуса из страха разделить его судьбу.

Часом позже мы вышли из леса на равнину. Там была поставлена моя палатка под густым платаном, одновременно я распорядился разжечь большой костер, единственное средство удержать на расстоянии диких зверей, чей ужасный вой доносился со всех сторон. Моя собака, поджав хвост, в лесу все время жалась ко мне, но оказавшись в палатке, вдруг вновь обрела свою доблесть и ночь напролет лаяла без перерыва, не осмеливаясь, впрочем, высунуть нос наружу.

Ночь для меня была ужасной. Я провел ее с ружьем в руках, слушая концерт наводящих страх завываний, похоронные отзвуки которых наполняли ущелье. Несколько пантер, привлеченных лаем Памира, приближались к нашему бивуаку, но огонь не подпускал их и они не пытались напасть на нас.

Я покинул Шринагар во главе одиннадцати кули, четверо из которых были нагружены ящиками с вином и провиантом, еще четверо несли мои личные вещи, один — огнестрельное оружие, другой — всевозможную утварь, в то время как обязанностью последнего была работа разведчика. Этот субъект носил титул «чикари», что означает «тот, кто сопровождает охотника, чтобы выбирать маршрут».

Я разжаловал его после той ночи в ущелье за его крайнюю трусость и абсолютное незнание местности и в то же время дал отставку шести другим кули, оставив с собой лишь четырех, а тех по прибытию в деревню Гунд заменив на лошадей. Позднее я взял на службу другого чикари, который выполнял роль переводчика и получил хорошие рекомендации от господина Пейшо.

Как прекрасна природа в ущелье Синда и по справедливости любима всеми охотниками! Помимо хищных животных можно встретить оленей, ланей, диких баранов, великое разнообразие птиц, среди которых можно особо отметить золотых, красных и белоснежных фазанов, крупных куропаток и громадных орлов.

Деревни, расположенные по всему Синду, неприметны из-за своих размеров. Обычно они насчитывают от десяти до двадцати хижин жалкого вида, их обитатели ходят в лохмотьях и рубище. Скот там очень низкорослой породы.

Перейдя реку близ Сумбала, я остановился у деревни Гунд, чтобы раздобыть лошадей. Когда бы ни случалось, что мне отказывали в этих полезных четвероногих, я всегда принимался поигрывать хлыстом, в результате чего неизменно встречал покорность и уважение, а довершали дело небольшие суммы денег, обеспечивая исключительную услужливость и немедленное выполнение моих малейших распоряжений.

Палка и рупия — истинные властелины Востока. Сам Великий Могол без них ничего бы не значил.

Вскоре наступила ночь, и я торопился пересечь ущелье, которое разделяет деревни Гоганган и Сонамарг. Дорога была в очень плохом состоянии и кишела дикими тварями, которые по ночам выходят в поисках добычи и пробираются даже в деревни. Пантер множество, и из-за боязни подвергнуться их нападению очень немногие осмеливаются поселиться в этой местности, несмотря на ее красоту и плодородие.

На выходе из ущелья, около деревни Чокодар, или Тхадживас, я разглядел в полумраке две темные фигуры, переходящие дорогу. Оказалось, что это пара медведей, за которыми следовал детеныш.

Поскольку со мною был лишь мой слуга (мы вышли вперед каравана), я не очень-то торопился схватиться с ними, имея только одно ружье. Однако мой охотничий инстинкт за долгое время, проведенное в горах, настолько усилился, что я не мог побороть соблазн сразиться с ними. Спрыгнуть с лошади, прицелиться, выстрелить, и, даже не проверив результата, быстро перезарядить ружье было делом одной секунды.

В этот момент один из двух медведей был готов прыгнуть на меня, но второй выстрел заставил его показать хвост и броситься наутек. Перезарядив ружье и держа его в руке, я затем осторожно приблизился к тому месту, куда стрелял, и нашел там медведя, лежащего на боку и детеныша, прыгающего позади. Следующий выстрел уложил и его, после чего мой слуга поспешил снять с них шкуры с роскошной, черной, как гагат, шерстью.

Это происшествие отняло у нас два часа, и ночь совсем сгустилась к тому времени, как я разбил палатку возле Чокодара, который на рассвете покинул, чтобы добраться до Балтала, следуя вдоль течения реки Синд. В этом месте изысканный ландшафт «золотой прерии» внезапно заканчивается деревней, которая носит такое же название. (Сона — «золото» и марг — «прерия» ) Далее следует возвышенность Зоджи Ла, крутой подъем в 11.500 футов, за которым вся страна принимает суровый и негостеприимный вид.

До Балтала больше не было охотничьих приключений, с того времени мне встречались лишь дикие козлы. Если бы я вознамерился провести экспедицию, мне пришлось бы покинуть большую дорогу и пробраться в самое сердце гор. У меня не было ни времени, ни желания делать это, и я спокойно продолжил свой путь к Ладаку.

Разительные перемены происходят при переходе от улыбчивой природы и красивых жителей Кашмира к безводным мрачным скалам и безбородым уродливым обитателям Ладака. Страна, в которую я только что углубился, находилась на высоте от 11 000 до 12 000 футов; только у Каргиля уровень опускается до 8 000 футов.

Подъем Зоджи Ла очень трудный, приходится карабкаться по почти отвесной стене. В некоторых местах тропа вьется над расщелинами в скале не более метра в ширину, но голова начинает кружиться при виде бездонной пропасти под ногами. В таких местах да уберегут небеса путника от неверного шага! («Ла» означает «перевал». — Прим. изд. )

Вот одно место, где мост сооружен из длинных бревен, вставленных в отверстия в скале и присыпанных слоем земли. Брр!.. При мысли о том, что камень, скатившийся по склону горы или слишком сильное колебание бревен могут низвергнуть землю в пропасть — а вместе с землей и несчастного путешественника, рискующего своей жизнью, — сердце не единожды замирало во время этого опасного путешествия.

Тревоги остались позади, мы вошли в долину, где приготовились провести ночь возле почтовой хижины, в месте, которое из-за непосредственной близости льдов и снегов не отличается особой привлекательностью.

За пределами Балтала расстояние определяется даками — то есть станциями почтовой службы. Это низкие хижины, расположенные на расстоянии семи километров друг от друга, в каждой из которых оставлен сторож для постоянного надзора.

Почтовая служба между Кашмиром и Тибетом до сих пор работает на очень примитивном уровне. Письма кладутся в кожаные сумки и вручаются почтальону. Этот человек, который несет на спине корзину с несколькими одинаковыми сумками, быстро покрывает семь предназначенных ему километров. В конце пути он передает свою ношу другому почтальону, который в свою очередь выполняет таким же образом свою задачу. Так письма доставляются раз в неделю из Кашмира в Тибет и обратно, и ни дожди, ни снега не препятствуют их передвижению.

За каждый переход почтальону платят шесть анн (десять пенсов), сумму, которую обычно платят за переноску грузов. Мои кули просили такую же плату за переноску грузов по меньшей мере в десять раз более тяжелых. Сердце щемит при виде этих бледных, изможденных работяг. Но что поделаешь? Это обычаи страны. Чай прибывает из Китая подобным же образом, эта система транспортировки и быстра, и экономична.

Возле деревни Матаян я вновь наткнулся на караван яркендцев, к которому обещал присоединиться. Они узнали меня издалека и сразу же попросили осмотреть больного из их группы. Я увидел беднягу, метавшегося в агонии от сильнейшей лихорадки. Воздев руки в знак отчаяния, я указал на небеса, таким образом пытаясь дать им понять, что состояние их товарища уже вне пределов человеческой помощи или компетенции науки и что лишь один Бог может спасти его.

Поскольку эти люди двигались медленно из-за частых остановок, я был вынужден покинуть их, чтобы прибыть тем же вечером в Драс, который расположен в конце долины, у реки, носящей то же название. Возле Драса стоит небольшая крепость очень древней постройки — свежепобеленная — под охраной трех сикхов из армии махараджи.

Здесь моим приютом стала почта, которая была единственной станцией единственной же телеграфной линии, связывающей Шринагар с внутренней частью Гималаев. С этого времени я больше не ставил палатку по вечерам, а был вынужден искать укрытия в караван-сараях, которые, хотя и ужасно грязные, все же хорошо согревались внутри огромными бревнами горящего дерева.

От Драса до Каргила местность скучна и однообразна для тех, кто ожидает волшебных восходов и закатов и прекрасных эффектов лунного света. Совсем наоборот, дорога монотонна, бесконечна и полна опасностей.

Каргил — главный город района и резиденция губернатора страны. Его виды весьма живописны. Два водных потока, Суру и Вакка, шумно бурлят меж скал и камней, вытекая из разных ущелий, чтобы слиться в реку Суру, на берегах которой поднимаются глинобитные постройки Каргила.

На рассвете, раздобыв свежих лошадей, я продолжил свой путь, направляясь в Ладак, или Малый Тибет. Здесь я перешел шаткий мост, сооруженный, как и мос shy;ты в Кашмире, из двух длинных бревен, закрепленных на противоположных берегах, сплошь покрытых слоем хвороста и палок и создающих иллюзию подвесного моста.

Вскоре после этого я не спеша взбирался на небольшое плато, которое протянулось на расстояние длиной в сте с землей и несчастного путешественника, рискующего своей жизнью, — сердце не единожды замирало во время этого опасного путешествия.

Тревоги остались позади, мы вошли в долину, где приготовились провести ночь возле почтовой хижины, в месте, которое из-за непосредственной близости льдов и снегов не отличается особой привлекательностью.

За пределами Балтала расстояние определяется даками — то есть станциями почтовой службы. Это низкие хижины, расположенные на расстоянии семи километров друг от друга, в каждой из которых оставлен сторож для постоянного надзора.

Почтовая служба между Кашмиром и Тибетом до сих пор работает на очень примитивном уровне. Письма кладутся в кожаные сумки и вручаются почтальону. Этот человек, который несет на спине корзину с несколькими одинаковыми сумками, быстро покрывает семь предназначенных ему километров. В конце пути он передает свою ношу другому почтальону, который в свою очередь выполняет таким же образом свою задачу. Так письма доставляются раз в неделю из Кашмира в Тибет и обратно, и ни дожди, ни снега не препятствуют их передвижению.

За каждый переход почтальону платят шесть анн (десять пенсов), сумму, которую обычно платят за переноску грузов. Мои кули просили такую же плату за переноску грузов по меньшей мере в десять раз более тяжелых. Сердце щемит при виде этих бледных, изможденных работяг. Но что поделаешь? Это обычаи страны. Чай прибывает из Китая подобным же образом, эта система транспортировки и быстра, и экономична.

Возле деревни Матаян я вновь наткнулся на караван яркендцев, к которому обещал присоединиться. Они узнали меня издалека и сразу же попросили осмотреть больного из их группы. Я увидел беднягу, метавшегося в агонии от сильнейшей лихорадки. Воздев руки в знак отчаяния, я указал на небеса, таким образом пытаясь дать им понять, что состояние их товарища уже вне пределов человеческой помощи или компетенции науки и что лишь один Бог может спасти его.

Поскольку эти люди двигались медленно из-за частых остановок, я был вынужден покинуть их, чтобы прибыть тем же вечером в Драс, который расположен в конце долины, у реки, носящей то же название. Возле Драса стоит небольшая крепость очень древней постройки — свежепобеленная — под охраной трех сикхов из армии махараджи.

Здесь моим приютом стала почта, которая была единственной станцией единственной же телеграфной линии, связывающей Шринагар с внутренней частью Гималаев. С этого времени я больше не ставил палатку по вечерам, а был вынужден искать укрытия в караван-сараях, которые, хотя и ужасно грязные, все же хорошо согревались внутри огромными бревнами горящего дерева.

От Драса до Каргила местность скучна и однообразна для тех, кто ожидает волшебных восходов и закатов и прекрасных эффектов лунного света. Совсем наоборот, дорога монотонна, бесконечна и полна опасностей.

Каргил — главный город района и резиденция губернатора страны. Его виды весьма живописны. Два водных потока, Суру и Вакка, шумно бурлят меж скал и камней, вытекая из разных ущелий, чтобы слиться в реку Суру, на берегах которой поднимаются глинобитные постройки Каргила.

На рассвете, раздобыв свежих лошадей, я продолжил свой путь, направляясь в Ладак, или Малый Тибет. Здесь я перешел шаткий мост, сооруженный, как и мос shy;ты в Кашмире, из двух длинных бревен, закрепленных на противоположных берегах, сплошь покрытых слоем хвороста и палок и создающих иллюзию подвесного моста.

Вскоре после этого я не спеша взбирался на небольшое плато, которое протянулось на расстояние длиной в два километра, а затем спускалось в узкую долину Вакки, усеянную деревушками, из которых Пашкьюм, на левом берегу, самая живописная.

Вскоре мои ноги ступили на землю буддистов. Ее обитатели просты и добродушны; они, кажется, не имеют представления о том, что мы, европейцы, называем ссорами. Женщины там в какой-то степени редкость. Те, которых я встречал, отличались от женщин, что я прежде видел в Индии и Кашмире, веселостью и благополучием, написанными на их лицах.

Да и могло ли быть иначе, когда каждая женщина этой страны имеет в среднем от трех до пяти мужей, и самым законным образом в мире? Многомужие тут процветает. Какой бы большой ни была семья, в ней никогда не бывает более одной женщины. И если семья насчитывает менее трех человек, к ней может присоединиться холостяк, внеся свою лепту в общие расходы.

Как правило, мужчины слабы на вид, довольно сутулы, и редко доживают до преклонного возраста. Во время путешествия в Ладак я не встретил ни одного седовласого мужчины.

Дорога из Каргила к центру Ладака выглядит гораздо более оживленной, чем та, которой я только что прошел, поскольку украшена многочисленными деревушками, хотя деревья и зелень любого рода на ней чрезвычайно редки.

В двадцати милях от Каргила, на выходе из ущелья, образованного быстрым потоком Вакки, стоит небольшая деревня Шергол, в центре которой возвышаются три ярко раскрашенные часовни — чортены, (чортен — маленькая погребальная часовня или памятник умершим. Прим. изд. ) как называют их в Тибете.

Внизу, возле реки, протянулись груды камней, сваленных вместе и образующих длинные, широкие стены, на которых было разбросано в явном беспорядке много плоских, разноцветных камней с высеченными на них всевозможными молитвами на урду, санскрите, тибетском и даже арабском языках. Незаметно для моих кули я смог унести оттуда несколько таких камней, которые теперь можно увидеть во дворце Трокадеро. От Шергола можно на каждом шагу встретить эти вытянутые дамбы.

Следующим утром, с восходом солнца, раздобыв свежих лошадей, я продолжил свое путешествие, сделав привал подле монастыря (гонпа ) в Мульбеке, который кажется приклеенным к склону одинокой скалы. Ниже расположена деревушка Вакка, неподалеку от которой можно увидеть еще одну скалу чрезвычайно странного вида, которая будто поставлена в этом месте руками человека. На одной из ее сторон высечен семиметровый Будда, остальная же часть украшена несколькими молитвенными гируэтами.

Это особого рода деревянные цилиндры, покрытые белой и желтой материей и привязанные ко вбитым в землю шестам. Малейшее дуновение ветра заставляет их колыхаться. Человек, который поместил их на скале, был освобожден от обязанности молиться, так как все, что только верующий мог бы попросить у Бога, начертано на них.

Весьма причудливый вид имеет этот выбеленный монастырь, который виден издалека в окружении вращающихся молитвенных колес, отчетливо выделяясь на сером фоне гор.

Я оставил лошадей в селении Вакка и в сопровождении переводчика направился к гонпе, куда вела вырубленная в скале узкая лестница. Наверху нас встретил представительный лама с характерной редкой тибетской бородой. Его простоту превосходила лишь его любезность.

Костюм, который он носил, состоял из желтого платья и шапочки того же цвета с наушниками. В правой руке он держал медный молитвенный гируэт, который время от времени, никоим образом не прерывая нашей беседы, начинал вращать. Это действие поддерживало непрерывную молитву, передавая ее в атмосферу с тем, чтобы она быстрее вознеслась к небесам.

Мы прошли через анфиладу комнат с низкими потолками, со стенами, увешанными полками, где были выставлены различные изображения Будды — всевозможных размеров, сделанные из материалов разного рода и покрытые толстым слоем пыли. Мы, наконец, , вышли на открытую террасу, с которой взгляду открывались окрестные пустоши этой негостеприимной страны, усыпанной серыми скалами и пересеченной единственной дорогой, оба конца которой терялись за линией горизонта.

Здесь мы уселись, и тут же нам подали пиво, сделанное из хмеля и сваренное в самом монастыре, называется оно чанг. Этот напиток быстро придает монахам дородность, что считается знаком особого расположения небес.

Здесь говорят на тибетском языке, его происхождение весьма туманно. Одно совершенно определенно, некий тибетский царь, современник Магомета, решил создать универсальный язык для всех последователей Будды. Руководствуясь этим намерением, он упростил грамматику санскрита и сочинил алфавит с огромным количеством букв, заложив тем самым основы языка с произношением столь же простым, сколь сложно и трудно написание. Чтобы изобразить какой-либо звук, необходимо использовать не менее восьми знаков.

Вся современная литература Тибета написана на этом языке, который в чистом виде употребляется лишь в Ладаке и восточном Тибете. В остальных частях стра shy;ны употребляются диалекты, сложившиеся из сочетания этого родного языка и различных идиом, заимствованных у соседних народов того или иного района. В обычной жизни тибетцы говорят на двух языках, один из которых совершенно недоступен для женщин, а на другом говорит весь народ. И лишь в гонпах тибетский язык пребывает в своей чистоте.

Ламы предпочитают, чтобы их посещали европейцы, а не мусульмане. Я попросил моего хозяина объяснить этот факт, и он ответил следующее: «Мусульмане не имеют никаких общих положений с нашей религией. Совсем недавно в результате успешной кампании они силой обратили часть наших единоверцев в ислам. Все наши усилия направлены на попытки вернуть этих мусульманских отступников от буддизма на путь истинного Бога.

Что же касается европейцев, тут совсем другое дело. Они не только исповедуют основные принципы монотеизма, но и, пожалуй, в большей мере заслуживают имя почитателей Будды, чем сами тибетские ламы.

Единственной ошибкой христиан явилось то, что, приняв великое учение Будды, они совершенно отделились от него, создав себе другого Далай-ламу, в то время как только наш обладает божественным даром созерцать величие Будды лицом к лицу и правом служить посредником между небом и землей».

«Кто же этот Далай-лама христиан, о котором ты говоришь? — спросил я. — У нас есть „Сын Божий“, к которому мы обращаемся с пламенными молитвами и ко shy;торого просим о заступничестве пред единым и неделимым Богом».

«Сахиб, я говорю не о нем: Мы также почитаем того, кого вы считаете Сыном Единого Бога и видим в нем не некоего единственного Сына, но совершенное существо, избранное из всех остальных. В самом деле, дух Будды был воплощен в священной личности Иссы, который без помощи огня и меча распространял учения нашей великой и истинной религии по всему миру . Я говорю скорее о вашем земном Далай-ламе, которому вы дали титул «Отца Церкви». Это великий грех; да простится он заблудшему стаду». — Сказав это, лама стал вращать свой молитвенный цилиндр.

Теперь я понимал, что его замечание относилось к Папе Римскому.

«Вы сказали мне, что Исса, сын Будды, распространял вашу религию по всей земле. Кто же он тогда?»

На этот вопрос лама широко раскрыл глаза, посмотрел на меня с изумлением и, пробормотав слова, которые мой переводчик не смог уловить, несколько неразборчиво продолжал говорить следующее: «Исса — великий пророк, один из первых после двадцати двух Будд. Он более велик, чем любой из всех Далай Лам, так как является частью Духа нашего Господа. Именно он просветил вас, вернул в лоно религии души заблудших, позволил каждому человеческому существу различать добро и зло. Его имя и его деяния записаны в наших священных писаниях. И читая о его чудесном житии, прошедшем среди грешных и заблудших людей, мы оплакиваем ужасный грех тех язычников, которые предали его мучениям и смерти».

Я был поражен рассказом ламы. Пророк Исса, его страдания и смерть, наш христианский Далай Лама, признание буддистами христианства — все это все больше заставляло меня думать об Иисусе Христе, и я попросил своего переводчика быть аккуратным и не упустить ни слова из того, что мог бы сказать лама.

«Где же теперь можно найти эти писания? И кем они впервые были записаны?» — спросил я.

«Основные свитки, списки с которых были сделаны в Индии и Непале в разные эпохи, можно найти в Лаосе в количестве нескольких тысяч. В некоторых главных монастырях можно встретить копии, сделанные ламами во время поездок в Лаосу в разное время и подаренные ими впоследствии своим монастырям в память об их паломничестве к обители великого учителя, нашего Далай Ламы».

«Но у вас самих нет ли копий, касающихся пророка Иссы?»

«У нас нет ни одной. Наш монастырь не из важных, и со времен его основания наши ламы получили в свое распоряжение лишь несколько сотен манускриптов. Великие монастыри владеют тысячами. Но это священные вещи, которые вам нигде не покажут».

Наша беседа длилась еще несколько минут, и я вернулся в лагерь, не переставая размышлять о рассказе ламы. Исса, пророк буддистов! Но как же он мог им быть? Будучи еврейского происхождения, он жил в Палестине и Египте, и в Евангелиях нет ни единого слова, ни намека о том, какую роль мог играть буддизм в обучении Иисуса.

Я принял решение посетить каждый монастырь в Тибете, надеясь собрать более полные сведения о пророке Иссе и, быть может, набрести на летописи, касающиеся его жизни.

Почти не осознавая того, мы преодолели перевал Намика на высоте 13 000 футов, откуда спустились в долину реки Сангелумы. Повернув на юг, мы добрались до Харбу, оставляя позади на другой стороне реки многочисленные деревни, среди которых Чагдум, стоящий на вершине скалы, имеет исключительно живописный вид.

Дома там белые, двух— или трехэтажные и очень веселые с виду — это свойство присуще всем деревням Ладака. Европеец, объезжая Кашмир, вскоре забывает свой национальный стиль в архитектуре, тогда как в Ладаке, напротив, он приятно удивлен видом опрятных маленьких домиков со створчатыми окнами, подобных тем, которые есть в каждом провинциальном городке Европы.

Возле Харбу, на двух отвесных скалах, можно увидеть руины маленького городка или деревни. Говорят, что буря или землетрясение разрушили его стены, хотя в отношении прочности они не оставляли желать лучшего.

На следующий день я миновал еще одну станцию и перешел перевал Фоту-Ла, 13 500 футов высотой, на вершине которого выстроена небольшая часовня.

Оттуда, следуя по абсолютно высохшему руслу реки, я спустился к селению Ламаюру, которое неожиданно предстает перед глазами путника. Монастырь, прилепившийся к склону одинокой скалы и чудесным образом сохраняющий равновесие, возвышается над деревушкой.

Лестницы в этом монастыре не известны. С одного этажа на другой там поднимаются с помощью веревок, внешнее сообщение осуществляется через лабиринты проходов и коридоров. Ниже монастыря, чьи окна напоминают гнезда огромной птицы, находится маленькая гостиница, которая предлагает путешественнику несколько непривлекательных комнат.

Сразу же после моего приезда сюда, когда я было собрался растянуться на ковре, мои апартаменты были внезапно оккупированы группой монахов в желтых одеждах, которые донимали меня вопросами о том, откуда я приехал, какова цель моего путешествия и т.д. и т.п., и в конце концов, пригласили меня подняться в монастырь.

Несмотря на усталость, я принял их приглашение и начал взбираться вместе с ними по крутому проходу, вырубленному в скале и настолько увешанному молитвенными цилиндрами или колесами, что я каждую минуту касался их, заставляя вращаться. Эти религиозные предметы были помещены сюда именно для того, чтобы проходящие не теряли время на молитвы, как если бы их дневные дела были настолько важны, что не оставляли бы свободного времени для религиозных обрядов.

Множество набожных буддистов используют течение реки с той же целью. Я видел целый ряд таких цилиндров, снабженных обычными формулами и размещенных вдоль берега реки таким образом, что вода постоянно поддерживала их в движении, освобождая владельцев от обязанности молиться.

Добравшись до цели, я уселся на скамейку в тускло освещенной комнате, стены которой были украшены неизменными изображениями Будды, а также книгами и гируэтами, мои словоохотливые хозяева сразу начали объяснять мне значение каждого предмета.

«И книги, которые у вас есть, несомненно, касаются религии?» — спросил я.

«Да, сахиб. Это тома, касающиеся самых первых и важнейших ритуалов общественной жизни. У нас есть несколько частей заветов Будды, посвященных великому и неделимому божественному Существу и всему, что вышло из его рук».

«А нет ли среди этих книг каких-либо записей о пророке Иссе?»

«Нет, — ответил монах. — У нас есть несколько главных трактатов о соблюдении религиозных обрядов. Что касается жизнеописаний наших святых, они хранятся в Лаосе. Даже некоторые из наиболее важных наших монастырей еще не обзавелись ими. До прихода в эту гонпу я несколько лет жил в великом монастыре в другой части Ладака и там видел тысячи книг и свитков, перепи shy;санных в разное время ламами обители».

Расспрашивая монахов изрядное время, я узнал, что упомянутый монастырь был возле Леха. Мои настоятельные вопросы, однако, возбудили их подозрительность, и они с нескрываемым удовольствием сопроводили меня вниз, где я отошел ко сну после легкой трапезы, наказав моему индусу аккуратно расспросить молодых лам из гонпы о названии того монастыря, где их главный лама жил до своего назначения в Ламаюру.

Прямо на восходе, следующим утром, я продолжил поездку; индус сообщил мне, что ему не удалось вытянуть какие-либо сведения у лам, которые, по всему видно, были настороже. Я не стану останавливаться на описании монашеской жизни этих обителей, она в основном одинакова во всех монастырях Ладака. Впоследствии я увидел знаменитый монастырь Леха, визит в который в подробностях опишу далее.

От Ламаюру начинается крутой спуск, который через узкое сумрачное ущелье ведет к Инду. Не имея никакого представления об опасностях, которыми грозит этот спуск, я отослал моих кули вперед и отправился по тропе между холмами коричневой глины — довольно ровной в самом начале, но вскоре приведшей к узкой и наполненной туманом выемке, вьющейся карнизом вдоль склона горы, с которой открывался вид на ужасающую пропасть.

Дорога была столь узкой, что, если бы мне повстречался ездок, мы, разумеется, никогда не смогли бы разминуться. Все описания не смогли бы передать величия и дикой красоты этой теснины, окаймленной вершинами, гребни которых устремлялись прямо к небу.

В некоторых местах проход настолько сужался, что из седла я мог кнутом коснуться противоположной скалы, тогда как в других смерть, казалось, пристально смотрела мне в лицо из глубин уходящей вниз бездны. Однако спешиваться было слишком поздно. Я мог лишь сожалеть о поспешности совершенного мною шага и продолжать путь со всей возможной осторожностью.

Эта расщелина на самом деле является огромной трещиной, образованной каким-то страшным сдвигом земных пластов, который, казалось, неистово разделил две гигантские массы гранитных скал. На дне я мог увидеть едва различимую белую полоску. Это был стремительный поток, чей неясный шум наполнял пропасть таинственными звуками. Надо мной вилась узкая голубая лента — единственная часть небесного свода, видимая между скалами.

Созерцание этой волшебной природы было само по себе великим удовольствием. В то же время, мертвенная тишина, ужасающее безмолвие гор, только и нарушаемое меланхоличными всплесками воды внизу, наполняли меня печалью.

На протяжении восьми миль я испытывал эти ощущения, приятные и в то же время подавляющие, когда после крутого поворота вправо выехал из ущелья в долину, окруженную скалами, вершины которых отражались в Инде. На берегу реки стоит крепость Халси, знаменитая со времен мусульманского нашествия цитадель, возле которой проходит большая дорога, ведущая из Кашмира в Тибет.

Перейдя через Инд по некоему подобию подвесного моста, ведущего ко входу в крепость, я пересек долину и прошел деревню Халси, спеша на ночлег в деревушке Сноурли, которая расположена в долине Инда и построена на террасах, спускающихся к реке.

Два последующих дня я путешествовал спокойно и без всяких осложнений вдоль берегов Инда по живописной местности, которая привела меня в Лех, столицу Ладака.

Переходя небольшую долину Саспула возле деревни, что носит такое же название, я на протяжении нескольких километров в окрестностях находил каменные насыпи и чортены. Я также миновал два монастыря, над одним из которых развевался французский флаг. Позже я узнал, что некий французский инженер подарил его монахам, которые использовали его как украшение.

Я провел ночь в Саспуле, не забыв посетить монастыри, где в десятый раз увидел покрытые пылью статуэтки Будды, флаги и знамена, висящие в углу, ужасные маски, лежащие на земле, книги и свитки пергамента, сваленные в беспорядке, и обычную выставку молитвенных цилиндров.

Ламы, видимо, испытывают определенное удовольствие, выставляя напоказ эти предметы. Похоже, что они демонстрируют сокровища великой важности и при этом совершенно безразличны к тому в какой степени это вызывает интерес зрителя. Идея их, кажется, такова:

«Мы должны показывать все, чем владеем, в надежде, что один лишь вид столь многих священных вещей заставит путешественника уверовать в божественное величие человеческой души».

Что касается пророка Иссы, то мне дали объяснения, которые я уже слышал раньше, и сообщили уже известное — что книги, которые могли бы как-то прояснить этот вопрос, находились в Лаосе и что лишь самые крупные монастыри располагают копиями этих книг. Я уже больше не помышлял о переходе Каракорума, но думал только о том, как узнать эту историю, которая могла бы, возможно, пролить еще немного света на внутреннюю жизнь лучшего из людей и в то же время расширить несколько неясные сведения, которые дают нам о нем Евангелия.

Неподалеку от Леха у входа в долину с тем же названием дорога проходит возле одинокой скалы, на вершине которой построен форт с двумя примыкающими к нему башнями (без гарнизона) и маленький монастырь Пинтак.

Гора высотой 10 500 футов охраняет вход в Тибет. Дорога затем круто поворачивает на север в направлении Леха, который, находясь на расстоянии шести миль от Пинтака, расположился на высоте 11 500 футов у подножия громадных гранитных колонн, чьи вершины, достигающие от 18 000 до 19 000 футов, покрыты вечными снегами.

Сам город, окаймленный низкорослыми осинами, поднимается рядами террас, над которыми возвышаются старая крепость и дворец древних правителей Ладака. Ближе к вечеру я въехал в Лех и поселился в бунгало, специально выстроенном для европейцев.

Ладак

Ладак исконно составлял часть Большого Тибета. Частые набеги завоевателей с севера, которые переходили эту страну для покорения Кашмира и сражались здесь, не только довели Ладак до нищеты, но в результатеих, переходя из рук одних завоевателей в руки других, он лишился политического господства Лассы.

Мусульмане, владевшие в далекую эпоху Кашмиром и Ладаком, силой обратили неспособное оказать сопротивление население Малого Тибета в ислам. Политическое существование Ладака прекратилось, когда сикхи присоединили эту страну к Кашмиру, который разрешил жителям Ладака вернуться к их древним верованиям.

Две трети населения воспользовались этими обстоятельствами, чтобы вновь воздвигнуть свои гонпы и вернуться к прежнему образу жизни. Лишь балтистанцы остались мусульманами-шиитами, к которым принадлежали их завоеватели. Однако, несмотря на это, сохранилось лишь смутное сходство с исламом, который в основном проявлялся в обычаях и практике полигамии. Некоторые ламы говорили мне, что все еще не оставляют надежды вернуть однажды этих людей к вере их предков.

В религиозном смысле Ладак был подчинен Лаосе, столице Тибета и резиденции Далай Ламы. Именно в Лаосе избираются главные хутухту, или ламы-первосвященники, как и чогзоты, или администраторы. В политическом смысле страна подвластна махарадже Кашмира, которого представляет губернатор.

Население Ладака принадлежит к китайско-туранской расе и разделяется на ладаков и цампов. Ладаки ведут оседлый образ жизни, строят деревни вдоль своих узких долин, живут в двухэтажных домах, которые держат в опрятности, и возделывают большие участки земли.

Они исключительно уродливы, малы ростом, худы и сутулы, с маленькими головами, узкими покатыми лбами, выдающимися скулами и маленькими черными глазами монгольской расы, с плоскими носами, большими тонкогубыми ртами, слабыми редкобородыми подбородками и впалыми щеками, густо изборожденными морщинами. Добавьте ко всему этому бритую голову, с которой свисает узкая косичка, и вы получите основной тип не только жителей Ладака, но и всего Тибета.

Женщины столь же малы ростом, и у них такие же широкие скулы. Но они более крепкого телосложения, и их лица освещены приятными улыбками. У них радостный и спокойный нрав, и они склонны к веселью.

Суровость климата не позволяет ладакцам носить богатые или разноцветные одежды. Их платье сшито из простой серой льняной ткани, которую они производят сами, их панталоны, доходящие лишь до колен, сшиты из такого же материала.

Люди среднего сословия носят чога (вид плаща). Зимой надевают меховые шапки с наушниками, тогда как летом голова защищена матерчатой шапкой, верх которой свисает с одной стороны. Башмаки их сделаны из войлока и покрыты кожей, а на поясах болтается целый арсенал маленьких вещиц — игольницы, ножи, перьевые ручки, чернильницы, табачные кисеты, трубки и неизменные молитвенные гируэты.

Тибетцы, как правило, такого ленивого нрава, что косичка, которая со временем расплетается, не переплетается затем, по крайней мере, в течение трех месяцев, платье не меняется, пока само лохмотьями не падает с тела. Накидки, которые они носят, настолько грязны и обычно отмечены на спине большим сальным пятном, оставленным их косами, которые каждый день тщательно смазываются салом. Они купаются раз в году, и не по своей собственной воле, а поскольку это предписано законом. По этой причине легко можно понять, что их близкого соседства следует избегать.

Женщины, наоборот, большие ценители чистоты и порядка. Они моются ежедневно и по малейшему поводу. Их костюм состоит из короткой белоснежной манишки, которая скрывает ослепительную белизну их кожи, и, накинутого на прекрасные округлые плечи, красного жакета, края которого заправляют в панталоны красного или зеленого полотна. Это последнее одеяние выглядит как бы надутым воздухом для защиты от холода. Также носят красные расшитые башмаки, отороченные мехом, а домашняя одежда дополнена широкой многослойной юбкой.

Волосы туго заплетены в косы, а к голове шпильками прикреплены длинные куски свисающей материи, что напоминает моду итальянских женщин. К этому головному убору причудливо подвешены различные цветные камушки, а также монеты и кусочки гравированного металла.

Уши закрыты матерчатыми или меховыми наушниками, в ходу также овечьи шкуры, защищающие только спину. Бедные женщины довольствуются обычными шкурами животных, тогда как женщины состоятельные надевают красивые накидки из красной материи, подбитые мехом и расшитые золотой каймой.

Гуляя по улицам или навещая подруг женщины неизменно носят за спиной наполненные торфом конусообразные корзины, узкие днища которых повернуты к земле, торф же составляет основное топливо страны.

Каждая женщина имеет определенную сумму денег, которая по праву принадлежит ей, и тратит она ее обычно на ювелирные изделия, покупая задешево большие куски бирюзы, которые добавляет к разным украшениям своей прически.

Женщины Ладака имеют социальное положение, которому завидуют все женщины Востока, поскольку они не только свободны, но и пользуются большим уважением.

За исключением небольших полевых работ, они проводят большую часть времени в походах по гостям. И здесь позвольте отметить, что праздные сплетни — вещь им незнакомая.

Оседлое население Ладака посвящает себя сельскому хозяйству, но имеет так мало земли (наделы каждого редко превышают десять акров), что доход, получаемый с нее, недостаточен для того, чтобы покрыть уплату налогов и элементарные жизненные нужды. К физической работе отношение презрительное. Низшее сословие общества носит название Бем, и общения с человеком этого сословия старательно избегают.

В часы досуга после работы на полях жители предаются охоте на тибетских козлов, шерсть которых высоко ценится в Индии. Самые бедные среди населения — те, кто не может позволить себе покупку охотничьего снаряжения, — нанимаются работать кули.

Эту работу выполняют и женщины, которые очень хорошо переносят усталость и обладают гораздо лучшим здоровьем, чем их мужья, леность которых такова, что они способны провести целую ночь на открытом воздухе, невзирая на жару и холод, растянувшись на груде камней, лишь бы ничего не делать.

Многомужие, о котором я расскажу подробнее) — это средство сохранения единства народа. Оно создает большие семьи, которые обрабатывают землю с помощью яков, зо и зомо (быков и коров) для общего блага. Член семьи не может отделиться от нее, и если он умирает, его доля возвращается общине.

Еще немного дохода дают посевы пшеницы, зерна которой из-за сурового климата очень мелки. Также выращивается ячмень, который размалывают перед продажей.

Как только заканчиваются все полевые работы, мужчины отправляются собирать в горах траву энориота, а также большое колючее растение дама. Из них делают топливо, которого так мало в Ладаке, где не увидишь ни деревьев, ни садов, лишь изредка можно найти на берегу реки скудные поросли тополя или ивы. Возле деревень можно также встретить осину; но из-за нехватки плодородной почвы садоводство ведется с трудом.

Отсутствие древесины заметно, кроме того, по жилищам, которые иногда построены из кирпичей, высушенных на солнце, но чаще из среднего размера камней, скрепленных вместе подобием известкового раствора, составленного из глины и измельченной соломы. Это двухэтажные строения, тщательно побеленные с фасада, с ярко раскрашенными оконными переплетами. Их плоские крыши образуют террасы, обычно украшенные дикими цветами, и здесь в теплое время года жители убивают время, созерцая природу и вращая свои молитвенные колеса.

Каждая постройка имеет несколько комнат, и среди них всегда есть одна для гостей, стены которой украшены роскошными меховыми шкурами. В остальных комнатах есть кровати и мебель. Богатые люди имеют, ко всему прочему, молельни, заставленные идолами.

Жизнь здесь весьма размеренна. Что касается пищи, выбор ее невелик. Ладакское меню очень простое. Завтрак состоит из ломтика ржаного хлеба. В полдень на стол ставят деревянную миску с мукой, в которую доливается теплая вода. Эта смесь взбивается маленькими палочками до тех пор, пока не достигнет консистенции густой пасты, и затем в виде маленьких шариков употребляется в пищу вместе с молоком.

По вечерам подают хлеб с чаем. Мясо считается чрезмерной роскошью. Лишь охотники вносят в меню небольшое разнообразие в виде мяса диких козлов, ор shy;лов и белых куропаток, которыми изобилует страна. В течение всего дня по любому поводу пьют цанг, подобие светлого не выхоженного пива.

Если случается ладакцу, оседлавшему пони (такие привилегированные особы весьма редки), отправиться в дорогу на поиски работы в округе, он запасается небольшим количеством еды. Приходит время обеда, он спешивается возле реки или ручья, наполняет маленькую деревянную чашку (с которой никогда не расстается) небольшим количеством муки, взбивает ее с водой, и наконец, поглощает эту пищу.

Цампы, кочевники, которые составляют другую часть населения Ладака, гораздо беднее и одновременно менее цивилизованны, чем оседлые ладаки. По большей части они являются охотниками и совершенно пренебрегают земледелием. Хотя цампы и исповедуют буддизм, они никогда не посещают монастыри, разве что в поисках еды, которую обменивают на дичь.

Обычно они становятся лагерем на вершинах гор, где страшный холод. В то время как собственно ладаки скрупулезно правдивы, любят учиться, но безнадежно ленивы, цампы, напротив, очень вспыльчивы, чрезмерно подвижны и великие лгуны, к тому же испытывают надменное презрение к монастырям.

Кроме них там обитает маленький народец кхамба, пришедший с окраин Лассы и влачащий жалкое существование в таборах, блуждающих по большим дорогам. Непригодные ни для какого труда, говорящие на языке, отличном от языка страны, в которой нашли пристанище, они являются предметом всеобщих насмешек; их терпят только из жалости к их плачевному состоянию, когда голод сгоняет их вместе искать по деревням еду.

Полиандрия, преобладающая во всех тибетских семьях, сильно возбудила мое любопытство. Она ни в коей мере не следует из доктрин Будды, поскольку существовала задолго до его пришествия. Она приняла в Индии ощутимые размеры и является сильнодействующим фактором сдерживания в определенных пределах непрестанного роста населения, что достигается еще и при помощи отвратительного обычая удушения новорожденных младенцев женского пола; попытки англичан бороться против уничтожения этих будущих матерей остались бесплодны.

Сам Ману провозгласил многомужество как закон, и некие буддийские проповедники, отрекшиеся от брахманизма, перенесли этот обычай в Цейлон, Тибет, Монголию и Корею. Долго подавляемая в Китае, полиандрия процветала в Тибете и на Цейлоне, а также встречается среди калмыков, между тодами в южной Индии и, наирами на берегах Малабара. Следы этого эксцентричного семейного обычая можно встретить и среди тасманцев, и на севере Америки среди ирокезов.

Если верить Цезарю, полиандрия также процветала в Европе, о чем мы можем прочесть в книге «О Галльской войне»: «Жены делятся между десятью-двенадцатью мужчинами, по преимуществу между братьями и между отцами и сыновьями».

В результате всего этого невозможно считать полиандрию исключительно религиозной традицией. В Тибете, принимая в расчет незначительность наделов пахотных земель, приходящихся на долю каждого жителя, этот обычай лучше объясняется экономическими мотивами. Чтобы сохранить 1.500.000 жителей, расселенных в Тибете на площади 1.200.000 квадратных километров, буддисты были вынуждены принять полиандрию — каждая семья, ко всему прочему, обязана посвятить одного из своих членов служению Богу.

Сын-первенец всегда отдается гонпе, которая неизменно возвышается на въезде в каждую деревню. Как только ребенок достигает восьмилетнего возраста, его вверяют заботам каравана, проходящего мимо по пути в Лассу, где доставленный туда ребенок живет семь лет послушником в одной из гонп города.

Там он учится читать и писать, изучает религиозные обряды, знакомится со священными свитками, написанными на пали, в прошлом — языке страны Магадха, предполагаемого места рождения Гаутамы Будды.

Старший в семье брат выбирает жену, которая становится общей для всех членов его дома. Сватовство и брачная церемония носят самый примитивный характер.

Как только жена и ее мужья решают женить одною из своих сыновей, самый старший из них отсылается с визитом к кому-либо из соседей, у которых есть дочь на выданье. Первый и второй визит проходят в более или менее банальных беседах, сопровождаемых частыми возлияниями цанга, и лишь при третьем посещении юноша объявляет о своем намерении взять жену. Затем ему показывают дочь семейства, которая, как правило, знакома с женихом, — в Ладаке женщины никогда не закрывают свои лица.

Девушку не выдают замуж без ее согласия. Если же она хочет этого, то уходит с женихом и становится женой ему и его братьям.

Единственного сына, как правило, посылают к женщине, имеющей уже двух-трех мужей, и он предлагает ей себя в качестве еще одного супруга. Такое предложение редко отклоняют, и молодой человек сразу поселяется в своей новой семье.

Родители молодоженов обычно живут с ними до рождения первого ребенка. На следующий день после появления на свет нового члена семьи, дедушка с бабушкой оставляют все свое состояние молодой чете и уходят жить в небольшом доме отдельно от них.

Браки случаются и между сущими детьми, которые живут раздельно до достижения ими совершеннолетия. Женщина имеет право на неограниченное число мужей и любовников. Что касается последних, если она встретит молодого человека, который ей нравится, она приводит его в дом, отдает всем своим мужьям конге и живет со своим избранником, объявив, что она завела джинг-тух («любовника»), новость, которая с совершенным самообладанием принимается мужьями.

О ревности здесь имеют самые смутные представления. Тибетец слишком хладнокровен, чтобы признавать любовь. Такое чувство было бы для него анахронизмом, даже если бы он не углядел в нем вопиющего нарушения заведенного порядка. Одним словом, любовь в его глазах предстала бы как неоправданный эгоизм.

В отсутствие одного из мужей его место предлагается холостяку или вдовцу. Последние являются большой редкостью в Ладаке, жены обычно переживают своих хилых мужей. Иногда выбирают странствующего буддиста, кого дела задержали в этой деревне. Таким же образом муж, который путешествует в поисках работы в соседних местностях, на каждой остановке пользуется таким же гостеприимством своих единоверцев, щедрость которых, однако, не всегда проявляется из-за скрытых мотивов.

Несмотря на специфику своего положения, женщины пользуются большим уважением и полной свободой в выборе мужей и любовников. Они всегда добродушны, интересуются всем происходящим и вольны пойти туда, куда только пожелают, кроме главных молитвенных залов в монастырях, доступ в которые им строго запрещен.

Дети уважают лишь своих матерей. Они не испытывают привязанности к отцам по той явной причине, что их слишком много.

Ни на минуту не одобряя многомужество, я не могу осуждать его в Тибете, поскольку без него население чудовищно возросло бы, голод и нищета захлестнули бы нацию, ведя за собой череду пороков: воровство, убийства и прочие преступления, доселе совершенно неизвестные в этой стране.

Праздник в Гонпе

Лех, столица Ладака, это маленький город, насчитывающий не более пяти тысяч жителей и состоящий из двух или трех улиц с домами, покрашенными в белый цвет. В центре города расположена базарная площадь, куда торговцы из Индии, Китая, Туркестана, Кашмира и разных частей Тибета приходят обменять свои товары на тибетское золото, поставляемое им местными.

Старый пустующий дворец возвышается на холме, с которого виден весь город; посреди него находится просторная двухэтажная резиденция моего друга, визиря Сураджбала, губернатора Ладака, симпатичнейшего пенджабца, получившего философское образование в Лондоне.

Чтобы разнообразить мое пребывание в Лехе, он устроил на базарной площади большой матч поло, (Поло — любимая игра императоров Могольской династии, привезенная в Индию 900 лет назад мусульманскими завоевателями ) а вечером перед террасой его дома были устроены танцы и игры.

Множество фейерверков проливали блистающий свет на толпы людей, привлеченных представлением. Они образовали большой круг, посреди которого группа исполнителей, переодетых в дьяволов, животных и колдунов, резвилась, порхая, прыгая и кружась в ритмичном танце под монотонную музыку двух длинных труб в сопровождении барабана.

Адский шум и неумолчные крики толпы ужасно утомили меня. Представление завершилось грациозными танцами тибетских женщин, которые, кружась и покачиваясь из стороны в сторону, доходили до наших окон и совершали низкие поклоны, приветствуя нас бряцанием медных и костяных браслетов на скрещенных запястьях.

В начале следующего дня я отправился в большой монастырь Химис, который в живописном окружении расположился на вершине скалы, возвышающейся над долиной Инда. Это один из главных монастырей страны, содержащийся на пожертвования местных жителей и субсидии из Лассы. По дороге к нему, перейдя Инд по мосту, возле которого гнездятся многочисленные деревушки, можно встретить нескончаемые дамбы, покрытые камнями с надписями, и чортены, которые наши гиды проводники старались обходить с правой стороны. Я хотел повернуть лошадь влево, но ладакцы тут же заставили меня вернуться, ведя мою лошадь под уздцы вправо и объясняя мне, что таков обычай их страны. Я пытался выяснить происхождение этого суеверия, но безуспешно.

Мы продолжили свой путь к гонпе, которая была увенчана видной издалека башней с зубчатыми парапетами, и оказались перед большой дверью, раскрашенной в яркие цвета, — входом в обширное двухэтажное величественное здание, в котором находился внутренний двор, вымощенный небольшими камнями.

Справа, в одном из его углов, была другая раскрашенная дверь, окованная медными пластинами. Это вход в главный храм, внутреннее помещение которого украшено рисунками идолов и где можно увидеть огромное изображение Будды, обрамленное множеством меньших божеств.

Налево — веранда, на которой установлено огромное молитвенное колесо, и здесь к нашему прибытию собрались все ламы монастыря со своим настоятелем. Под верандой расположилось несколько музыкантов, державших в руках барабаны и длинные трубы. По правую сторону двора ряд дверей вел в комнаты монахов, которые были сплошь убраны священными рисунками и украшены маленькими молитвенными колесами, увенчанными трезубцами с лентами и раскрашенными в красный и черный цвета.

Посреди двора возвышались две высокие мачты, с верхушек которых свисали хвосты яков и длинные бумажные ленты, исписанные религиозными заповедями. Вдоль всех монастырских стен можно было увидеть молитвенные гируэты, украшенные лентами.

Царило всеобщее молчание, все с волнением ожидали начала какого-то религиозного таинства. Мы заняли места на веранде неподалеку от лам. Почти тотчас же музыканты извлекли из своих длинных труб мягкие монотонные звуки, которым аккомпанировал странного вида круглый барабан, приделанный к укрепленной в земле палке.

С первыми звуками заунывной песни, исполняемой под эту причудливую музыку, двери монастыря широко распахнулись, впустив около двадцати человек, переодетых животными, птицами, дьяволами и чудищами всевозможного вида. На груди у них были фантастические изображения демонов и черепов, вышитые разноцветным китайским шелком, тогда как с их головных уборов, имеющих форму конических шапок, свисали длинные многоцветные ленты, покрытые надписями. На лицах они носили маски с вышитыми белым шелком черепами.

Облаченные таким образом, они медленно обошли вокруг мачт, время от времени воздевая руки кверху и выбрасывая в воздух левой рукой некое подобие ложки, часть которой представляла собой кусок человеческого черепа, обрамленного волосами, снятыми, я уверен, с вражеских скальпов.

Их шествие вокруг мачт вскоре перешло в какие-то непрерывные прыжки. После долгого раската барабана они внезапно остановились, но лишь затем, чтобы вновь двинуться, угрожающе взмахивая в небо маленькими желтыми, украшенными лентами, палочками.

В заключение, поприветствовав ламу-настоятеля, они приблизились ко входу в храм, за ними в тот же момент последовали другие участники маскарада, чьи лица были скрыты медными масками. Их костюмы были сшиты из разноцветных, покрытых вышивкой тканей. В одной руке каждый держал тамбурин, а в другой звенящие маленькие колокольчики. С каждого тамбурина свисал шар, который при малейшем движении руки ударялся о звучную кожу инструмента.

Эти новые исполнители несколько раз обошли двор, отмечая каждый круг оглушительным грохотом, который производили все тамбурины, звучащие в унисон. Они закончили, отбежав к дверям храма и сгруппировавшись на ступенях перед ним.

Затем последовало всеобщее молчание, вскоре нарушенное появлением третьей компании переодетых мужчин, их огромные маски изображали различных божеств, во лбу у каждого был третий глаз. Возглавлял шествие Тхлоган-Поудма-Джунгнас, буквально «тот, кто был рожден в цветке лотоса», в сопровождении другой маски в богатых одеждах с большим желтым зонтом, покрытым узорами.

Его свита состояла из разных пышно одетых богов: Дордже-Тролонг, Сангспа Коурпо (собственно, самого Брахмы) и других. Эти актеры, как объяснил сидящий рядом с нами лама, представляли шесть классов существ, способных видоизменяться, — богов, полубогов, людей, животных, духов и демонов.

По обе стороны от этих, степенно продвигающихся персонажей, выступали другие маски в шелковых одеяниях потрясающих расцветок. Они носили золотые короны с шестью рядами цветочных узоров, увенчанные остроконечными верхушками, и каждый держал в руках барабан. Они обошли вокруг мачт положенные три раза под звуки резкой, нестройной музыки и, наконец, уселись на землю вокруг Тхлоган-Поудма-Джунгнаса, который тут же, с восхитительной важностью, вложил два пальца в рот, издав пронзительный свист.

В ответ на этот сигнал из храма вышли молодые люди, одетые воинами. Они носили ужасные зеленые маски, украшенные маленькими треугольными флажками, короткие рубашки и ножные браслеты из украшенных лентами бубенчиков. Производя адский шум своими тамбуринами и бубенчиками, они кружили вокруг богов, сидящих на земле. Двое крупных мужчин, сопровождавших их и одетых в обтягивающие одежды, играли роль шутов, исполняя всевозможные гротескные движения и комичные трюки. Один из них, все время танцуя, постоянно ударял в барабан своего приятеля. Это вызывало восторг толпы, которая награждала его кривляния взрывами смеха.

Свежая группа актеров присоединилась к толпе, представляя величайшие силы Божественного. Их костюмы состояли из красных митр и желтых панталон. Они несли те же колокольчики и тамбурины и заняли места напротив богов.

Одни из последних исполнителей вышли на площадку в красных и коричневых масках, на груди у них было нарисовано три глаза. Они вместе с предыдущими актерами разделились на две группы и под аккомпанемент тамбуринов и обычной музыки исполнили дикий танец — бросаясь вперед, отступая, кружась в хороводе, и выступая колоннами, заполняя паузы низкими поклонами.

Через некоторое время это удивительное представление, ужасно утомившее нас, понемногу стало успокаиваться. Боги, полубоги, цари, люди и духи поднялись и, сопровождаемые всеми остальными участниками маскарада, направились ко входу в храм, откуда с необычайной торжественностью вышли несколько мужчин в удивительных костюмах, изображающих скелеты. Все эти выходы были заранее организованы, и каждый имел свое особое значение.

Толпа танцоров уступила место этим существам похоронного обличья, которые чинно направились к мачтам. Там они застыли на месте, перебирая кусочки дерева, свисающие по бокам, таким образом, чтобы в совершенстве имитировать стук челюстей.

Они трижды обошли двор, шествуя в ритме прерывистого боя барабанов и, наконец, затянули религиозную песнь. Еще раз поработав искусственными челюстями, они опустили на землю свои «зубы» и, еще немного неприятно покривлявшись, застыли на месте.

В этот момент изображение врага человеческого, сделанное из подобия гипса и помещенное у подножия одной из мачт, было поднято и разбито на куски; старейший из зрителей раздал эти кусочки скелетам в знак их безропотной готовности присоединиться к ним вскоре на кладбище.

Представление подошло к концу и ламанастоятель подошел ко мне и попросил сопровождать его на главную террасу, чтобы отведать цанга, лившегося рекой по случаю праздника. Я с удовольствием принял его предложение, поскольку моя голова гудела от затянувшегося спектакля, свидетелем которого я только что был.

Перейдя через двор и поднявшись по лестнице, украшенной рядами молитвенных колес, мы прошли две комнаты, уставленные идолами, и вышли на террасу, где я уселся на скамью напротив почтеннейшего ламы, глаза которого светились умом. Затем три монаха принесли нам кувшины с пивом, наполнили маленькие бронзовые чашки, которые вначале поднесли своему настоятелю, а потом мне и моим спутникам.

«Вам понравился наш маленький праздник?» — спросил меня лама.

«Я нашел его очень интересным! — ответил я. — На самом деле, я все еще нахожусь под впечатлением от увиденного. Но по правде говоря, я и в малейшей степени не подозревал о том, что буддизм в религиозных церемониях может предстать в такой причудливой форме».

«Ни одна религия, — ответил лама, — не имеет более театрализованных церемоний, чем наша. Но эта ее ритуальная часть ни в коей мере не нарушает фундаментальные принципы буддизма. Мы рассматриваем их как практическое средство поддерживать у невежественных толп любовь к единому Творцу и покорность Ему, совсем так же, как родители с помощью куклы завоевывают привязанность и послушание своего ребенка. В народе, точнее сказать в необразованных массах, мы видим детей нашего Отца».

«Но какое значение, — продолжал я, — имеют все эти маски, костюмы, колокольчики и танцы — одним словом, все представление, которое явно проведено по определенной программе?»

«В году у нас есть несколько подобных праздников, — ответил лама. — Представляются мистерии, и актеры приглашаются принять в них участие. Им дается полная свобода в отношении движений и жестов, и предписывается придерживаться только определенных деталей и канвы главной идеи.

Наши мистерии — не что иное, как пантомимы, призванные показывать богов, пользующихся таким почитанием, которое дает человеку в награду чистоту души и веру в бессмертие.

Актеры получают свои костюмы в монастырях и играют после общих указаний, которые допускают полную свободу действий. Эффект, который они производят, действительно впечатляет, но лишь один наш народ и может воспринять смысл этих представлений. Вы также, как я понимаю, прибегаете к подобным действам, которые, однако, ни в коей мере не изменяют ваших принципов монотеизма».

«Простите меня, — сказал я вновь, — но наверняка множество идолов, которыми уставлены ваши гонпы, являются вопиющим нарушением этих принципов?»

«Как я уже говорил, — отвечал лама, — человек живет и всегда будет оставаться в своем детстве. Он все понимает, видит и ощущает величие природы, но все же не способен понять Великий Дух, творящий и одушевляющий все.

Человек всегда ищет то, что доступно его ощущениям; ему никогда не удавалось долго веровать в то, что ускользало от материальных чувств. Он всегда делал все возможное, чтобы изыскать прямые способы своего общения с Творцом, создавшим столько добра и в то же время, как ошибочно полагает человек, так много зла.

По этой причине человек восхищался каждым проявлением природы, имеющим благотворное влияние. Яркий пример этому — древние египтяне, которые боготворили животных, деревья и камни, ветер и дождь.

Другие нации, в равной степени погрязшие в невежестве, осознав, что дожди не всегда приносят богатые урожаи, а животные могут не слушаться своих хозяев, искали прямых посредников между собой и великими таинствами непостижимого могущества Творца. Поэтому они создали идолов, которых считали беспристрастными по отношению к окружающему миру и к чьему посредничеству постоянно обращались.

С самых далеких веков до нынешнего дня, я повторяю, человек всегда тянулся к тому, что доступно ощущениям. Ассирийцы в поисках пути, который мог бы привести их к стопам Творца, обращали свой взгляд к звездам и смотрели на них с восхищением, хотя те и были вне пределов досягаемости. Гебры (Парсы. Прим. пер. ) сохранили подобное верование до сего дня.

Из-за своего ничтожества и слепоты рассудка человек стал не способен постичь невидимую и духовную нить, что соединяет его с великой Божественностью. Этим объясняется ослабление его божественного принципа и причина его извечного стремления владеть вещами осязаемыми.

Мы видим иллюстрацию этого в брахманизме, последователи которого, предаваясь любви к внешним формам, создали — не сразу, но постепенно — целую армию богов и полубогов. В то же время человек никогда не дерзал приписывать божественное и вечное существование видимым образам, сотворенным собственными руками.

Возможно, народ Израиля продемонстрировал более откровенно, чем какой-либо другой народ, человеческую привязанность ко всему, что конкретно. Ибо, несмотря на целый ряд удивительных чудес, сотворенных их Великим Творцом, — который един для всех народов, — они не удержались от того, чтобы не создать бога из металла в то самое время, когда их пророк Моисей просил за них Всевышнего.

Буддизм прошел через подобные изменения. Наш великий реформатор, Шакьямуни, вдохновленный Всевышним Судией, постиг истинное величие и неделимость Владыки. По этой причине он открыто отделился от браминов и их доктрины политеизма, проповедуя чистоту и бессмертие Творца и делая все возможное, чтобы низложить образы, созданные, как полагали, по Его подобию.

Признание, встреченное им и его учениками у народа, стало причиной серьезного преследования со стороны браминов, которые вопреки законам Всевышнего обращались с людьми весьма деспотично, создавая богов лишь с целью расширить источник своих личных доходов.

Наши первые святые пророки, которым мы дали звание Будд, — то есть мудрецов и святых, так как считаем их воплощением единого Великого Творца, — исстари обитали в разных странах земного шара. Поскольку их проповеди были направлены, прежде всего, против тирании браминов и порочного превращения ими религии в обычное средство наживы, пророки нашли огромное количество последователей среди низших слоев населения Индии и Китая.

Среди этих святых пророков особого поклонения удостоен Будда Шакьямуни, который жил три тысячи лет назад и своими учениями привел весь Китай на путь единого истинного и неделимого Бога, а также — Будда Гаутама, живший две с половиной тысячи лет назад и обративший почти половину индусов в ту же веру.

Буддизм разделен на несколько направлений, различающихся лишь некоторыми религиозными обрядами, основы же их доктрин повсюду одинаковы. Мы, тибетские буддисты, названы ламаистами («Известный в Китае под именем „Фо“ ) поскольку отделились от фоистов около пятнадцати веков назад. С тех пор мы составляем часть почитателей Фо Шакьямуни (В традиционном буддизме имя «Шакьямуни» (Мудрец из рода Шакья) относится к Гаутаме Будде (563-483 гг. до н.э. )) , кто первым собрал все законы, установленные разными Буддами в период великого раскола брахманизма.

Позднее монгольский хутухту перевел на китайский язык книги великого Будды, получив в награду от императора Китая титул «Го-Чи» — наставник царя, — титул, который после его смерти был присвоен Далай-ламе Тибета и который с тех пор носят те, кто занимает этот пост.

Наша религия исповедуется двумя монашескими орденами — красным и желтым. Первые, — которые признают власть Панчена, проживающего в Таши Лумпо, главы гражданской администрации Тибета, — могут жениться. А мы — желтые монахи, давшие обет безбрачия, и наш непосредственный владыка — Далай-лама. Кроме этого пункта различия, ритуалы наших двух орденов одинаковы».

«И в обоих есть мистерии, подобные тем, что я видел сегодня?»

«Да, с очень немногими отличиями. Раньше эти праздники проводились с величайшей торжественностью и пышностью, но со времен завоевания Ладака наши монастыри не единожды подверглись разграблениям и наши богатства были отняты у нас.

Теперь мы вынуждены довольствоваться белыми ризами и бронзовой посудой, в то время как собственно в Тибете можно увидеть золотые сосуды и ткани, шитые золотом».

«Во время моего недавнего визита в гонпу один из лам рассказал мне о некоем пророке, или, как сказали бы вы, Будде, по имении Исса. Можете ли вы рассказать мне что-либо о его существовании?» — спросил я, желая не упустить благоприятную возможность начать разговор на тему, столь сильно волнующую меня».

«Имя Иссы пользуется большим уважением у буддистов, — ответил мой хозяин. — Но не многие знают о нем, за исключением лам-настоятелей, которые читали свитки, касающиеся его жизни. Существует несчетное число Будд, как Исса, и 84 000 существующих доныне манускриптов содержат подробности из жизни каждого; но не многие прочли хотя бы сотую долю их.

Поступая согласно установленному обычаю, каждый ученик или лама, посещая Лаосу, должен принести в дар одну или более копий тому монастырю, к которому он приписан. Наша гонпа, как и другие, располагает уже большим их числом. Среди них можно найти летописи о жизни и деяниях Будды Иссы, который проповедовал священное учение в Индии и среди детей Израилевых и был предан смерти язычниками, чьи потомки с тех пор приняли заповеди, которые он проповедовал и которые, мы верим, вы усвоили.

Великий Будда, Душа Вселенной, является воплощением Брахмы. Он почти непрестанно пребывает в покое, храня в себе все существующее от начала времен, и его дыхание оживляет мир. Предоставив человеку полагаться на собственные силы, он все же в некоторые эпохи выходит из своего бездействия, принимая человеческий облик, чтобы спасти свои творения от неминуемой гибе shy;ли.

Во время своего земного существования Будда создает новый мир из разобщенных народов. И, выполнив свою задачу, он покидает Землю, вновь обретая свое невидимое состояние и жизнь в совершенном блаженстве.

Три тысячи лет тому назад великий Будда воплотился в прославленном принце Шакьямуни, тем самым продолжив череду своих двадцати воплощений. Две с половиной тысячи лет назад великая Душа мира вновь воплотилась в Гаутаме, заложив основы нового царства в Бирме, Сиаме и на разных островах.

Вскоре после этого буддизм начал распространяться в Китае — благодаря усилиям мудрецов, которые сделали все возможное, чтобы распространить священную доктрину. И в правление Минг Ти из династии Хан, тысячу восемьсот двадцать три года назад, заповеди Шакьямуни получили всеобщее признание народа. Одновременно с приходом буддизма в Китай его заповеди распространились среди израильтян.

Около двух тысяч лет назад совершенное Существо, вновь выйдя из своего бездействия, воплотилось в новорожденном младенце из бедной семьи. То была Его воля, чтобы ребенок простыми словами просвещал невежд в том, что касалось вечной жизни — своим собственным примером, возвращая людей на путь истины, открывая им дорогу, действительно ведущую к достижению нрав shy;ственной чистоты.

Когда он был еще мальчиком, это святое дитя привели в Индию, где вплоть до зрелого возраста он изучал законы великого Будды, который вечно обитает на не shy;бесах».

В этот момент мой собеседник начал демонстрировать явные признаки утомления, принявшись крутить свой молитвенный цилиндр в знак того, что желает закончить беседу. Поэтому я поспешно задал следующие вопросы: «На каком языке написаны основные свитки о жизни Иссы?»

«Документы о его жизни, принесенные из Индии в Непал, а из Непала в Тибет, написаны на пали и сейчас находятся в Лаосе. Но копии на нашем языке, то есть на тибетском, есть и в этом монастыре».

«Как относятся к Иссе в Тибете? Считают ли его святым?» — спросил я.

«Люди не знают о самом его существовании. Лишь верховные ламы, которые изучали документы о его жизни, что-то знают о нем. Но поскольку его доктрина не составляет канонической части буддизма, — ведь его почитатели не признают авторитета Далай-ламы, — пророк Исса официально не признан в Тибете святым».

«Не совершаете ли грех, рассказав об этих копиях чужеземцу?» — задал я вопрос.

«То, что принадлежит Богу, — ответил лама, — принадлежит и человеку. Долг обязывает нас со всей добросовестностью помогать распространению его священного слова. Я не знаю точно, где сейчас находятся эти документы; но если вы когда-нибудь вновь посетите нашу гонпу, я буду рад показать их вам».

В этот момент вошли два монаха, произнесли несколько слов, которые мой переводчик не смог разобрать, и сразу же удалились.

«Меня зовут к жертвоприношениям, — сказал лама. —Умоляю извинить меня».

Вслед за этим он поклонился и, направившись к двери, исчез. Мне ничего лучшего не оставалось, как вернуться в комнату, предоставленную мне, где, легко поужинав, я провел ночь.

На следующий день я возвратился в Лех, раздумывая, под каким предлогом я мог бы вновь посетить монастырь. Двумя днями позже я с посыльным отправил верховному ламе подарок, состоящий из будильника, наручных часов и термометра, одновременно извещая его о своем желании по возможности вернуться в монастырь до моего отъезда из Ладака в надежде, что он может позволить мне увидеть книгу, которая была одним из предметов нашей беседы.

Я наметил план достичь Кашмира и позже отправиться оттуда в Химис, но Судьба распорядилась иначе. Когда я проезжал мимо холма, на вершине которого располагалась гонпа Пинтака, моя лошадь оступилась, и я был сброшен на землю так неудачно, что сломал правую ногу ниже колена.

Таким образом, было невозможно продолжать путешествие, и, так как я не имел никакого желания возвращаться в Лех или пользоваться гостеприимством в гонпе Пинтака (нездоровое место), я распорядился, чтобы меня отнесли в Химис, куда можно было добраться за полдня медленной езды.

На мою поврежденную конечность была наложена импровизированная шина — операция, причинившая мне огромные мучения, — и меня усадили в седло; один кули придерживал мою ногу, а другой вел лошадь под уздцы. Мы переступили порог Химиса поздним вечером.

Услышав о моем несчастье, все вышли мне навстречу. Меня с великой осторожностью перенесли в их лучшие покои и уложили на мягкую постель, возле которой стояло молитвенное колесо. Все это происходило под неустанным надзором настоятеля монастыря, который сочувственно пожал руку, протянутую мной в благодарность за его доброту.

На следующий день я сам сделал лучший вариант шины для ноги из небольших удлиненных деревянных палочек, соединенных между собой веревками; пребы shy;вание в абсолютной неподвижности оказалось столь благоприятно, что вскоре я был в состоянии покинуть гонпу и отправиться в Индию в поисках хирургической помощи.

Пока монастырский служка непрестанно крутил молитвенное колесо подле моей постели, святейший настоятель развлекал меня бконечными зтными историями, постоянно вынимая мой будильник и часы из футляров и расспрашивая меня об их назначении и о том, кони работают.

В конце концов, уступив моим горячим просьбам, он принес мне два больших переплетенных фолианта с пожелтевшими от времени страницами и читал мне из них на тибетском языке биографию Иссы, которую я аккуратно записывал в мой путевой блокнот, вслед за моим переводчиком. Этот интересный документ написан в виде отдельных стихов, которые зачастую лишены последовательности.

За несколько дней мое состояние настолько улучшилось, что я был способен продолжить путь. Поэтому я, приняв необходимые меры предосторожности в отношении сломанной ноги, вновь направился в Индию через Кашмир. Это путешествие, проходившее в медленных переходах, продлилось двадцать дней и причинило мне много страданий.

Тем не менее, благодаря носилкам, любезно присланным мне господином Пейшо (я пользуюсь случаем поблагодарить его за великодушную заботу обо мне) и указу великого визиря магараджи Кашмира, в котором властям передавалось распоряжение обеспечить меня носильщиками, я смог добраться до Шринагара, который почти сразу покинул, так как торопился достичь Индии до появления первого снега.

В Мюрри я встретил одного француза, графа Анри де Сен-Фаля, который совершал увеселительную поездку по Индостану. Все время пути, который мы вместе проделали до самого Бомбея, молодой граф выказывал самое трогательное внимание к моим страданиям, что причиняли мне сломанная нога и лихорадка, которой я был тогда снедаем.

Я храню самые благодарные воспоминания о его доброте и никогда не забуду дружескую заботу, которую оказали мне по приезде в Бомбей маркиз де Морес, виконт де Бретей, месье Моно из Национального учетного банка, месье Моэ, директор консульства, и другие доброжелательные члены французской колонии.

В то же время я пользуюсь случаем добавить несколько слов искренней благодарности многочисленным английским друзьям, которые во время моего пребывания в Индии почтили меня своей дружбой и гостеприимством, — среди них полковник и леди Нэпиер, мистер и миссис 0'Коннор, мистер Хьюм, мистер Е. Кей.

Через Бабу Амара Натха
Предписывается Вазиру Вазарату Пиндакхассу
Официальная печать
Подпись чиновника Хукм Чанд

Вы должны обеспечить восемь носильщиков паланкина (т.е. носилок) м-ру Нотовичу, Сахибу, направляющемуся в Шри Нагар, через бабу Амара Натха Джи, внаем (т.е. Сахиб оплачивает носильщиков). Есть твердое указание по поводу этого распоряжения (т.е. никаких отсрочек в его исполнении).

Датировано 26-ое Картик, 1944.
На обороте приказа: "26 Картик, 1944."
Перевод указа великого визиря махараджи Кашмира.
Робертсон из "Сивил энд Милитари Газетт" и мистер Редьярд Киплинг.

Долгое время я размышлял о публикации писаний об Иисусе Христе, которые обнаружил в Химисе. Однако важные дела занимали все мое время, и лишь теперь, - после многих бессонных ночей, которые я провел, упорядочивая свои записи, располагая стихи согласно последовательности самого повествования и придавая всей работе единый характер, - я решил вынести на свет любопытный документ, следующий далее.