Измени себя — изменится Мир вокруг

Буддачарита. Жизнь Будды. Глава IX. Поиски

Буддачарита.  Жизнь Будды. Глава IX. Поиски

Учитель и советник торопились,
Царь торопил их, скорбь свою сдержав:
Так горячат коня, и конь ретивый,
Почуя хлыст, стремится как поток.
Устали, но с усильем неослабным
Пришли они в дающий пытки лес.

Свой лик тогда согласовавши с должным,
Сложив пять отличительных примет,
Достоинства все видимые знаки,
Они вошли в Браминский тот уют
И почитанье выказали Риши.

Те, в свой черед, просили их присесть.
Они спросили: "Где царевич светлый,
Что сделался отшельником, ища
От старости, и смерти, и болезни
Освобожденья? Мы за ним пришли".

Брамины, отвечая, так сказали:
"Тот юноша - все признаки есть в нем Великого
Свободно говорил он
О жизни и о смерти и ушел
К Араде, полный путь освобожденья
Желая отыскать".

И двое те,
Не смея колебаться в предприятьи,
Немедленно отправилися в путь.

Прибывши в лес, где жил царевич светлый,
Увидели его, он им предстал
Как внешнего достоинства лишенный,
Но тело изливало яркий свет:
Так Солнце, исходя из черной тучи,
Цвет ворона сияньем золотит.

Учитель края и страны советник,
Придворные с себя одежды сняв,
К отшельнику неспешно приближались,
Среди лесов, почтенье принесли,
Приветствуя его, и он ответил,
Приветствуя, как должно, этих двух.

Затем, его веленью повинуясь,
Пред ним уселись оба, как в ночи
На небесах сияет белый Месяц,
И две звезды, два близнеца, при нем.

Почтительно они заговорили:
"О сыне мысля, царственный отец
Печалится своим пронзенным сердцем,
Как будто в этом сердце - острие.

Рассеян ум; он бродит одиноко;
Истерзанный, на пыльной спит земле;
И днем и ночью полон размышлений;
Как дождь струятся слезы по щекам;
Тебя искать сюда теперь послал нас.

О, если бы ты слушать захотел!
Благоговейность чтишь - мы это знаем,
Но вот еще не час - в пустыне быть.

Снедает жалость нас, и если только
Благоговеньем движим ты, смягчись;
Не дай печали вовсе захватить нас,
Не оставляя выхода в сердцах.

Потоки рвутся по горам зеленым,
И буря есть, и молния, и зной, -
Не дай же сердца нашего в добычу
Неистовым тем бедам четырем.

Затем что у тоскующего сердца
Четыре эти беды есть вполне:
Смятение и знойная засуха,
Жар страсти и паденье в глубину.

Пойдем и возвратимся в край родимый,
Настанет час - отшельник будешь ты.

Теперь же презирать свой долг семейный
И на отца и мать свою восстать, -
Любовью как назвать мы это можем?
Любовь объятьем осеняет все.

Не требует пустынь благоговейность,
Не надобно отъединений ей, -
Отшельником ты можешь быть и дома,
Мысль, изученье, тщанье - это путь.

Быть с бритой головой, в одежде грязной,
Наедине блуждать среди пустынь, -
Не пробужденье это правой жизни,
А лишь возможность вечный страх питать.

Пусть за руку тебя возьмем мы лучше,
Водою брызнем на главу твою,
Небесной увенчаем диадемой
И под цветной посадим балдахин,
Чтоб все глаза могли тебя увидеть, -
Тогда возможешь дом оставить свой.

Раз очи усладив сияньем верным,
Зайти свободна яркая звезда.
Ануджаса, Ваджрабагу и Друма,
Ватаджана, - цари времен былых, -
С себя свою корону не сложили,
Сияли в самоцветностях они;

Они не отлучались от восторгов,
И пребывали женщины при них, -
Вернись и ты и, долг свой совершая,
Земное чтя, свой скипетр не бросай.

Дозволь нам прекратить рыданья наши
И радостную весть провозгласить,
Отец и мать твоя осушат слезы,
И вновь ты будешь кормчим корабля.

Когда возьмут теленка у коровы,
Она мычит, и стонет, и не спит, -
Так как же мать твоя, что вся забота,
Должна теперь мучительно страдать.

Поистине, ты должен к ней вернуться
И жизнь ее предохранять от зла:
Как птица ты, что потеряла стаю,
Как слон, что в джунглях путь свой потерял,

Единственное чадо молодое,
Защиты не имея никакой,
Не можешь ты не причинять печали,
Не возбуждать заботу: "Что же с ним?"

Рассей же этот сумрак цепенящий,
Как, если затмевается Луна,
Все верные затменье гонят кликом,
Чтоб чудище не съело свет ночной.

Взметенные заставь утихнуть вздохи
И тем, кто ищет влаги, дай ее,
Ее получат - и огонь потушат,
Огонь потухнет - вновь прозреет взор.

Весьма смущен был в духе Бодгисаттва,
Услыша про своих отца и мать,
И, сидя, он предался размышленью
И в должный миг почтительно сказал:

"Отец мой царь, я знаю, обладает
Внимательным и любящим умом,
Но страх рожденья, дряхлости и смерти
Мое повиновенье устранил.

Услышав о его глубокой скорби,
Я тронут возрастанием любви,
Однако ж все, как греза сновиденья,
Проворно обращается в ничто.

Узнайте ж, без возможности отвергнуть:
Не однолик порядок всех вещей.
Природа скорби не необходимо
Есть отношенье сына и отца.

Что создает страдания разлуки,
Влиянье заблужденья это есть, -
Внезапно люди встретятся в дороге,
Лишь миг - и разлучаются они,

И каждый вновь своим путем уходит, -
Так силой совокупности растут
Соотношенья, родственные связи,
Удел отдельный, и разлука вновь.

Кто проследит внимательно ту ложность
Соотношенья связи и родства,
Не должен он печаль в себе лелеять:
Семейная здесь порвана любовь,

В другом же мире вновь той связи ищут,
И грубый - за мгновеньем - вновь разрыв.
Везде куется цепь родства и связи,
Всегда в цепях, всегда разъята цепь.

Кому скорбеть о вечности разлуки?
Зачатый постепенно изменен,
Родится в мире, снова расставанье,
Чрез смерть разлука, и родится вновь.

Все то, что есть во времени, погибнет,
Леса и горы, - что без часа есть
Во времени вся пятикратность чувства,
И с временем мирское все живет.

Так, если смерть все время заполняет
И всюду застилает путь его,
Сбрось смерть с себя - и времени не будет.

Меня хотите сделать вы царем,
И долг любви так трудно не исполнить,
Но раз - недуг, тогда его врачуй,
Без врачеванья ж как его снесу я?

И как снести гот сан тяжелый мне,
В высоком ли иль низком состояньи,
Безумье и незнание везде,
И люди с беззаботностью проходят,
Велениям покорствуя страстей.

Приходит страх, и тело - в вечном страхе,
Вся мысль - о внешнем лишь, и вянет дух,
С благоговеньем - сердце не содружно,
Коли идти за множеством вослед.

Но неведенье мудрого - не это,
Весь в яхонтах дворец - но в нем пожар,
Сто вкусных яств средь трапезы обильной,
Но примесь в них - язвящие яды.

Там в лилии, на озере спокойном,
Глянь, много насекомых, несть числа,
И в доме у богатого - злосчастье,
Высок, - но мудрый в нем не будет жить.

Я не дерзаю жить в дворце обширном,
В нем черная склубилася змея.

Я царское достоинство отбросил,
Я от пяти желаний ускользнул,
И, чтоб скорбей подобных мог избегнуть,
Блуждаю я среди пустынных гор.

И я, благоговейность возлюбивший
И в мудрость углубляющий свой путь,
И я оставлю тишь лесов спокойных,
Вернусь домой, вернусь к страстям? О нет.

Великий вождь преславного народа,
Молитвенность веем сердцем возлюбя,
От чести племенной навек ушедши,
Чтобы духовным сделаться вождем,

Отбросив лик свой прежний, - вновь отброшу
Теперешний отшельнический лик
И растопчу свой замысел высокий?
Хотя бы было Небо мне дано,

Не мог бы это я свершить, - ужели ж
К тому меня земной подвигнет дом!
Неведенье отверг я, страсть отверг я, -
Так что ж, опять их яствами избрать?
Желать опять - свою блевоту видеть?
Такой позор не мог бы я снести.

Пожар, и дом горит, хозяин вышел,
Из пламени сумел он ускользнуть, -
Войдет ли он опять в свой дом горящий?
Войдет, - так он к ничтожеству причтен,

Ища покоя, все ж стремиться к царству -
Противоречья разные то два:
Спасение и царственность - враждебны,
Покой - движенье, пламя - и вода,
Соединить их вместе - невозможно.

Приманку связи я содвинул прочь,
Прямое применил при этом средство,
Оставил дом, - зачем же я вернусь?

Советник, мысля, про себя промолвил:
"Царевич мыслит правильно сейчас,
Приятно к добродетели склонен он
И мысль вложил в разумные слова".

И, обратись к царевичу, он молвил:
"Как царственно изволил ты изречь,
Кто хочет в правой вере укрепиться,
Ее он должен правильно искать.

А час твой - он не этот час текущий.
На убыли твой царственный отец,
В преклонности он думает о сыне,
К печали прибавляется печаль.

Ты говоришь: "В освобожденьи - радость.
Возврат есть отреченье от себя".
Не в мудрости твоя возникла радость,
И нет в том размышленьи глубины.

Плода ты ищешь, а того не видишь,
Что долг текущий должен быть свершен.
Иные говорят: "Тот свет", "Есть После".
Твердят другие: "После - ничего".

Итак, пока вопрос висит вопросом,
Зачем восторг текущий отвергать"
Коль есть "Тот свет", коль "После" есть, должны мы
Взять все, что это "После" нам несет.

Коль скажешь ты: "Не существует "После",
Освобожденья, значит, нет тогда.
Коль скажешь ты, что "После" существует,
Не скажешь ты: "Причины избеги".

Земля тверда, огонь горяч, вода же
Сыра, а ветер движется всегда, -
"Тот свет" - таков же, "После" - в том же строе,
Отличная природа у него.

Раз говорим о чистом и нечистом,
Нечистое и чистое идет
Из собственной природы той отличной.
Коль скажешь: "Мыслью это устраню", -
Такая мысль как довод есть безумье.

Основа чувств как чувств предрешена,
Все корни, по природе, изначальны.
И память и забвение - суть два,
Природа их отчетлива в рисунке.

Преклонный возраст, смерть, болезнь, печаль, -
Кто воинской уловкой их избегнет"
Коль скажешь ты: "Вода зальет огонь",
Иль: "Воду вскипятив, огонь потухнет", -
Различность их природ лишь утвердишь,
Природа в строе - создает живое.

Так человек, раз в чреве он зачат,
Весь - руки, ноги, все иные части,
И ум его, и дух его, - растет,
Но кто же он, кто это совершает?
Кто он, кто заостряет цепкий терн?
В самодозоре, то природа снова.

Различные возьми ряды зверей,
Что есть, то есть, им быть такими должно.
Неборожденных, вновь, коснись существ,
Владычествует ими Самобытный,
У них же самоцельных нет путей.

Когда б они могли создать причинно
Рожденье, смерть могли бы проверять.
К чему ж тогда искать освобожденья?
Иные говорят, что это "Я"
Причина есть рожденья, а другие
Твердят, что "Я" - причина смерти есть.

Иные утверждают, что рожденье
Идет из ничего и гибнем мы,
Не выполняя замысла кончиной.

Родится так счастливое дитя,
В семье, что благородна и богата,
Завещанному учится, растет,
Великие Богам приносит жертвы,
И имя знаменитое его
Является как путь освобожденья,
В том имени идет к нам ценный клад.

Но, если так, сколь тщетно и бесплодно
Освобожденья все ж еще искать.
Ты вольности возжаждал, ты желаешь
Свой замысел высокий совершить,
А твой отец тем временем тоскует,
И ты едва вступил на этот путь, -
Не будет зла, коли домой вернуться.

Царь Амбариша, в оны времена,
В печальном лесе долгое жил время,
Оставивши всю царскую родню,
И вновь пришел, и царствовал он снова.

И Рама, царский сын, родимый край
Покинувши, ушел в глухие горы,
Но, услыхав разлучности упрек,
Вернулся и страной разумно правил.

Царь Друма был, ушли отец и сын,
Отшельниками были и блуждали,
В конце концов вернулися назад.

Еще мне говорить ли о Васите?
Атрейю называть ли? Эти все
Достойные, отмеченные древле,
Ушли, пришли, как звезды, свет струить,
Светильники прекрасные для мира.
Пустыню гор оставить - и царить
Благоговейно - нет в том преступленья.

Царевич, слыша добрые слова,
Храня в душе свой закрепленный довод,
Слова любя, не расточая слов,
Не споря по примеру школ различных,
Советнику спокойно отвечал:

"Быть и не быть - то трудные понятья,
Вопрос о бытии, небытии -
Напрасен он, сомнительность лишь множит,
Недостоверность шаткого ума.

Наклонности беседовать об этом -
Нет у меня. Я дух свой устремил
На мудрость, чистоту и отреченье,
И с этой достоверностью я слит.

Мир полон тщетных знаний и открытий,
Учители, свой совершая долг,
Искусно сочетают паутину.
Но верности основы нет у них,
И с ними не хочу иметь я дела.

Тот отделяет правду ото лжи,
Кто просветлен. Но как родиться может
От этих - правда? Это суть слепцы,
Ведущие слепых. В ночи проходят,
Во тьме густой, - им извлеченья нет.

Вопрос о том, что чисто и нечисто,
Вовлек людей в сомненья, и они
Не могут видеть правды. Много лучше
Дорогу чистоты осуществлять,

Идти и ведать самоотреченье,
Нечистоты не совершать, идя,
О сказанном издревле размышляя,
Не запершись в предании одном,

В едином не упорствуя, а в ум свой
Все верные слова светло приять,
Чуждаясь тьмы, источника печали.

А что о Раме здесь ты рассказал
И о других, ушедших и пришедших,
Чтоб снова ведать чувственный восторг, -
Дороги их поистине напрасны,
И мудрый им не будет подражать.

Теперь для вас мне разрешите вкратце
Правдивую основу изложить:
Луна и Солнце могут пасть на землю,
Гора Сумеру сокрушится вниз,
Но никогда мой замысел не дрогнет.

Скорее, чем в запретное вступить,
Да буду брошен я в огонь свирепый.
И ежели я право не свершу,
Что сам себе в душе я предназначил,
И ежели на родину вернусь,
Дабы вступить в огонь пяти желаний, -
Да будет то со мной, в чем клялся я".

Так вымолвил царевич и сказал.
И доводы его сияли остро,
Как совершенства солнечных лучей.

Потом он встал и в неком отдаленьи
Помедлил. А советник и другой,
Учитель, видя тщетность убежденья
И видя, что напрасны их слова,

Поговорив между собой, решили
Идти в обратный путь, в родимый край, -
Царевича не смея беспокоить,
Присутствием своим обременять,
Решение свое они явили,
Почтительно и грустно воздохнув.

И все ж, неподобающую спешность
Из всех своих движений устранив,
Веление царя осуществляя,
Они спокойно медлили в пути,

И, ежели кого они встречали,
Избравши тех, кто мудрых лик являл,
Они такими мыслями менялись,
В каких для всех ученых радость есть,
И сан высокий свой от всех скрывали,
Потом, прейдя, ускорили свой путь.